— Тамара Сергеевна, — собственный голос показался мне непривычно ровным, почти чужим, — если вам не подходит наша ёлка, наши привычки и наш дом, дверь вон там. Вы вполне можете встретить Новый год у себя. В своей квартире. Одна.
На несколько секунд в гостиной стало так тихо, что было слышно, как потрескивают лампочки в гирлянде. Даже Илья, который до этого шуршал игрушками в прихожей, перестал возиться.
Свекровь медленно, всем корпусом, повернулась ко мне. Её глаза стали узкими и злыми.
— Ты… мне указываешь? — произнесла она почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько яда, что я невольно отступила на полшага. — В моём доме?
— Это не ваш дом, — ответила я, и на этот раз голос всё же дрогнул. — Он наш. Мы купили его с Дмитрием. На свои деньги. А ваша квартира находится в другом районе.
Тамара Сергеевна открыла рот, будто собиралась тут же меня уничтожить, но слов не нашла. Затем сжала губы, снова попыталась что-то сказать и наконец выдавила:
— Я поговорю с сыном. Он разберётся. Он всегда понимал, кто в этой семье главный.
После этого она вышла из комнаты с таким видом, словно была королевой, которую осмелились оскорбить какие-то простолюдины.
Я осталась стоять посреди гостиной. Перед глазами мерцала гирлянда, поблёскивала мишура, пахла хвоя, а внутри у меня было странно пусто. И именно в тот момент я впервые за все эти семь лет ясно почувствовала: что-то во мне надломилось. Не треснуло на время, не заболело от обиды, а сломалось окончательно.
Дмитрий вернулся вечером. Уставший, с покрасневшими глазами: конец года у него на работе всегда превращался в сплошной кошмар. Я вышла к нему в коридор, помогла снять куртку и поцеловала в холодную щёку.
— Маме привет передашь, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Она звонила, сказала, что завтра утром приедет помогать готовиться к празднику.
Я застыла.
— Дмитрий, — произнесла я негромко, — твоя мама сегодня предложила запереть меня в спальне на Новый год. Чтобы я не опозорила её перед гостями.
Он посмотрел на меня сперва недоверчиво, потом растерянно. А затем выражение его лица начало меняться.
— Она… что именно сказала?
Я повторила всё. Дословно.
Дмитрий молчал очень долго.
Затем он, будто очнувшись, вышел из комнаты, прошёл на кухню и налил себе стакан воды. Пил жадно, одним глотком, словно пытался смыть услышанное.
— Я с ней поговорю, — произнёс он наконец.
Я устало усмехнулась без всякой радости.
— Дмитрий, ты говоришь с ней уже семь лет. Только после каждого такого разговора всё остаётся как было.
Он повернулся ко мне и посмотрел так пристально, будто впервые за долгое время действительно увидел меня.
— Мария, — сказал он почти шёпотом, — прости меня.
Я ничего не смогла ответить. Просто развернулась, ушла в спальню, закрыла за собой дверь и впервые за все годы нашего брака повернула ключ в замке.
Утром тридцатого декабря Тамара Сергеевна появилась ровно в девять. Как всегда — с пакетами, коробками и тем непоколебимым видом человека, который уверен, что весь мир держится исключительно на его правилах.
