— Доброе утро, Мария, — протянула она певуче, проходя в квартиру мимо меня. — Ой, а у вас опять пыль на тумбе. Я же сколько раз говорила: протирать нужно каждый день, а не перед гостями.
Я молча забрала у неё сумки. Они оказались тяжёлыми. В одной лежал её знаменитый оливье, приготовленный, как она любила подчёркивать, «по настоящему рецепту». В другой звякали бутылки шампанского — «приличного», которое, по её словам, ставят на стол только в хороших семьях.
Илья выбежал в прихожую встречать бабушку, но, заметив моё лицо, сразу стал тише.
— Бабушка, а мы будем ждать новогоднего волшебника? — осторожно спросил он.
— Конечно, мой хороший, — Тамара Сергеевна наклонилась и поцеловала его в макушку. — Только бабушка сначала тут всё приведёт в человеческий вид. А то мама у нас… ну, ты сам видишь.
Я опустила сумки на пол.
— Тамара Сергеевна, — сказала я ровно, — давайте сейчас всё проясним. Один раз и навсегда.
Она медленно выпрямилась и посмотрела на меня сверху вниз.
— И что же ты собралась мне сказать?
— Это мой дом, — произнесла я, чувствуя, как внутри дрожит голос, но снаружи он остаётся твёрдым. — Моя семья. Мой ребёнок. И если вы ещё раз позволите себе хоть одно унизительное слово в мой адрес — хоть одно, — вы больше сюда не войдёте. Ни на Новый год, ни на день рождения, ни на Пасху. Никогда.
В её глазах мелькнул холодный, злой огонёк.
— Ты решила мне угрожать?
— Нет, — ответила я. — Я вас предупреждаю. В первый и последний раз.
Она уже открыла рот, чтобы бросить очередную колкость, но в этот момент в прихожую вошёл Дмитрий. На нём был домашний свитер, в руке он держал телефон. А во взгляде у него было что-то новое — твёрдое, тяжёлое, незнакомое.
— Мам, — сказал он негромко, — пойдём на кухню. Нам надо поговорить.
Они ушли. Дверь за ними закрылась. Я осталась в коридоре рядом с Ильёй, который тревожно потянул меня за рукав.
— Мам, почему все ссорятся?
Я присела перед ним и прижала к себе.
— Потому что взрослые иногда забывают быть добрыми, — сказала я. — Но мы с тобой помним, правда?
Он кивнул и крепко обнял меня за шею.
С кухни доносились голоса. Сначала резкие, громкие. Потом всё тише. Потом почти шёпот. А затем наступила полная тишина.
Минут через двадцать Дмитрий вышел один. Лицо у него было бледным, губы сжаты в тонкую линию.
— Мария, — сказал он, — прости. Пожалуйста. Я правда не понимал, что всё зашло так далеко.
— Понимал, — тихо ответила я. — Просто тебе было удобнее делать вид, что ничего не происходит.
Он опустил глаза и медленно кивнул.
— Ты права. Но я это исправлю. Обещаю.
— Как? — спросила я. — Что ты можешь изменить? Она ведь твоя мать.
— Да, она моя мать, — спокойно сказал Дмитрий. — Но ты моя жена. И я выбираю тебя.
Я долго смотрела на него, не зная, верить ли. И всё же впервые за много лет внутри шевельнулась осторожная надежда.
