— Хотела, — жёстко перебил Дмитрий. — Именно этого и хотела. Только теперь об этом знают не только мы.
Я поднялась. Не торопясь подошла к ней и остановилась рядом.
— Тамара Сергеевна, — сказала я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле, — злобы я на вас не держу. Честно. Но с сегодняшнего дня вы больше никогда не будете определять, какое место мне занимать в моём собственном доме. Хотите быть рядом с нами — будьте. Как бабушка. Как гостья. Как родной человек. Но не как хозяйка. Хозяйка здесь я.
Она долго смотрела на меня. Потом перевела взгляд на Дмитрия. А затем — на Илью, который стоял в дверном проёме в своём костюме зайчонка и глядел на бабушку широко раскрытыми глазами.
— Простите меня, — вдруг прошептала она. Так тихо, что я едва разобрала слова. — Простите… Мария.
И заплакала. Прямо за праздничным столом, при всех, закрыв лицо ладонями.
Гости растерянно молчали. Кто-то смущённо кашлянул. Кто-то вышел на балкон подышать воздухом.
И тогда моя мама — моя тихая, мудрая мама — подошла к Тамаре Сергеевне и осторожно обняла её за плечи.
— Ну полно вам, — мягко сказала она. — Всё ещё можно исправить. Главное — вовремя понять.
Так мы и встретили Новый год. Все вместе. Уже без натянутых улыбок, без притворных любезностей и чужих ролей. Со слезами, которые были настоящими. И с улыбками — тоже настоящими.
А когда часы пробили полночь, Дмитрий поднял бокал и сказал:
— За мою жену. За самую сильную, самую добрую и самую терпеливую женщину на свете.
После этих слов он поцеловал меня. При всех.
И в тот момент я впервые по-настоящему поверила: всё действительно может стать иначе.
Но то, что произошло потом, не смог бы предугадать никто. Даже я.
Прошёл ровно год. Почти день в день.
Новый год мы снова решили встречать у себя. Та же квартира, та же живая ёлка в углу комнаты, только украшения на ней были уже другие. Мы с Ильёй сами лепили звёздочки из солёного теста, красили их золотистой краской, а ещё повесили маленьких вязаных снеговиков. В доме пахло хвоей, мандаринами и моим яблочным пирогом с корицей — тем самым, который Тамара Сергеевна когда-то пренебрежительно назвала «слишком простым».
Она приехала к шести вечера. Как обычно, без предварительного звонка. Но на этот раз без привычного багажа замечаний. В руках у неё была большая коробка конфет ручной работы и небольшой свёрток, перевязанный серебристой лентой.
— Это вам с Дмитрием, — сказала она и протянула свёрток именно мне, а не сыну. Впервые за всё время. — Я сама вышила. Салфетка на стол. Чтобы у вас красиво было.
Я развязала ленту и развернула ткань. Передо мной оказалось белоснежное полотно, по краю — аккуратные розы, вышитые гладью. А в уголке — крошечные инициалы: М и Д. Мария и Дмитрий. Моё имя стояло первым.
— Спасибо, Тамара Сергеевна, — ответила я ровно.
Голос не сорвался. Не дрогнул. За этот год мы постепенно научились говорить друг с другом без внутренней дрожи.
