Остаток тридцатого декабря прошёл в странной, натянутой тишине. Тамара Сергеевна передвигалась по квартире почти бесшумно — с прямой спиной, с каменным лицом, но уже без привычных распоряжений и замечаний. Я готовила, убирала, проверяла украшения, примеряла на Илью костюм зайчика. Дмитрий помогал рядом — молча, неловко, но помогал.
Поздно вечером, когда мы уложили сына спать, Дмитрий вдруг задержался у двери детской и спросил:
— Мария, можно я завтра попробую всё исправить? По-настоящему.
— Каким образом? — снова спросила я.
Он улыбнулся — грустно, устало, но искренне.
— Завтра увидишь.
И я увидела.
Тридцать первого декабря, к восьми вечера, квартира уже была полна людей. Пришли подруги Тамары Сергеевны из театра — все в нарядных платьях, с безупречными причёсками и сверкающими украшениями. Были наши друзья, соседи. Приехала даже моя мама из другого города — как оказалось, Дмитрий сам её пригласил, причём тайком от всех.
Стол был заставлен блюдами. Ёлка сияла огнями. Илья в костюме зайчика носился между взрослыми и смущённо принимал комплименты.
Тамара Сергеевна, как обычно, заняла место во главе стола. Сидела прямо, улыбалась, острила, разливала шампанское — настоящая хозяйка праздника, будто ничего и не случилось.
И вдруг Дмитрий поднялся.
— Дорогие гости, — громко произнёс он, — у меня для всех небольшой сюрприз.
Разговоры оборвались. Он достал телефон, нажал на экран, и в наступившей тишине из динамика прозвучал до боли знакомый голос Тамары Сергеевны — тот самый, от которого у меня два дня назад похолодело внутри.
— …на Новый год запри в спальне. Не собираюсь краснеть перед людьми!
На несколько секунд все будто перестали дышать. Потом по комнате прошёл едва слышный ропот, кто-то резко втянул воздух, кто-то неловко шевельнулся на стуле.
Я сидела неподвижно, словно меня придавило к месту. Дмитрий молча положил телефон на столешницу. Запись всё ещё звучала — без купюр, без смягчений, слово за словом повторяя то, что Тамара Сергеевна говорила мне двумя днями раньше.
Когда последняя фраза оборвалась, тишина стала почти осязаемой. Было слышно только равномерное тиканье настенных часов.
Тамара Сергеевна побелела так, будто с лица разом сошла вся краска. Бокал в её пальцах заметно подрагивал.
— Дмитрий… — с трудом выговорила она.
— Мама, — произнёс он негромко, но так твёрдо, что его услышал каждый, — я включил это не ради унижения. Я хотел, чтобы ты сама услышала, как это звучит со стороны. И чтобы все здесь поняли, что больше подобного не будет. Никогда. Ты слышишь? Никогда ты не посмеешь так говорить о моей жене. О матери моего сына. О женщине, которую я люблю.
Одна из её приятельниц, женщина с мягким взглядом и серебристой сединой у висков, медленно поднялась из-за стола.
— Тамара, — сказала она тихо, — мне за тебя сейчас очень стыдно.
Следом другая молча отодвинула стул. Потом поднялась ещё одна.
Тамара Сергеевна сидела без движения, словно окаменела. Губы у неё дрожали, лицо оставалось мертвенно-бледным.
— Я… я ведь не хотела… — начала она.
