Я думала, что сейчас во мне вспыхнет злость. Но злости не было. Было другое чувство: будто мне дали рукопись, заверив, что это лёгкий семейный роман, а внутри оказалась инструкция по добровольной сдаче собственных прав. И человек, который принёс её, смотрел на меня с полной уверенностью, что я поставлю штамп «одобрено», потому что мне якобы неинтересно читать мелкий шрифт.
Я снова раскрыла папку. Перелистнула к последней странице.
— Дмитрий, ты сам этот договор прочитал? Полностью? От первой строки до последней?
— Я же сказал, там всё стандартно.
— Это не ответ.
Он несколько секунд молчал.
— Просмотрел. Главное посмотрел. Мама вместе с юристом проверили, зачем мне в каждую фразу вникать?
— Значит, не читал.
— Алина, ну ты чего так завелась? — он снова сел, и выражение лица у него уже изменилось. — Я думал, ты подпишешь, и всё. Ты же обычно… ты не из тех, кто устраивает споры на пустом месте. Мне как раз это в тебе нравится. С тобой спокойно.
— Спокойно, — повторила я.
Спокойно. То есть удобно.
Он даже не попытался подобрать другое слово. Он был уверен: положит передо мной восемь страниц, я пролистаю их для приличия, увижу знакомые слова вроде «квартира» и «машина», решу, что всё выглядит честно, и распишусь той самой синей ручкой с золотистым ободком. Потому что я «по запятым». Потому что со мной тихо. Потому что я не люблю скучные документы.
Только он забыл одну деталь. Уже четыре года я читаю такие скучные документы именно для того, чтобы люди по невнимательности не подписывали то, что подписывать нельзя. А он положил мне под нос ровно такую бумагу и почему-то решил, что я окажусь тем самым человеком, который ничего не заметит.
— Марина Павловна, — сказала я, не убирая руки с папки. — Можно уточнить? В шестом пункте, где говорится, что я не претендую на потерянный доход и профессиональные возможности, это ваша формулировка или её предложил юрист?
— А что это меняет, деточка? — Марина Павловна даже бровью не повела.
— Меняет многое. Юрист обычно фиксирует то, что укладывается в закон. А фраза про отказ от профессиональных возможностей — это уже не юридическая норма. Это попытка заранее заставить меня смириться с тем, что карьера у меня как будто закончилась, и потом даже не напоминать, что она вообще существовала. Такие вещи сами по себе в договор не попадают. Их туда добавляют.
Улыбка с её лица исчезла.
— Ты сейчас на что намекаешь?
— Никуда я не намекаю. Просто читаю документ. Вслух. Вы же хотели всё честно.
Дмитрий переводил глаза с меня на мать и обратно. Кажется, впервые за весь вечер до него начало доходить, что в руках у него не безобидная формальность, а договор, который он сам мне принёс.
— Восьмой пункт, — сказала я и развернула папку к нему. — Вот здесь. Прочитай. Не мне. Себе.
Он взял листы, наклонился ближе. Губы у него беззвучно задвигались.
