— В самом прямом смысле, — ответила дочь. — Тётя Тамара была моей крёстной. Завещание она оформила на меня. Ещё полгода назад. Мама будет заниматься документами как мой представитель, потому что мне только двадцать, но это уже чистая формальность. Квартира записана на меня. Мама знала. Я знала. Тётя Тамара знала. Не знали только вы. Так что с чемоданом вы, честно говоря, поторопились.
Я смотрела на дочь и молча думала: вот уж точно не в меня пошла. Я бы, наверное, ещё час подбирала слова, мялась, смягчала углы. А она сказала прямо, быстро и без единой лишней паузы.
— Марина, — Андрей резко повернулся ко мне, — это правда?
— Правда, Андрей.
— И ты… ты всё это время молчала? Сидела и слушала, как я тут…
— А ты разве спрашивал? — я чуть пожала плечами. — Ты пришёл, сел за стол, сам налил себе борща, сам придумал планы, сам решил, что мы будем делать из квартиры на Подоле «конфетку». Я тебя ни в чём не убеждала и ничего не обещала. Я просто поставила перед тобой тарелку — из обычного гостеприимства.
Алина прыснула прямо в стакан с кефиром и тут же зажала рот ладонью.
Андрей поднялся из-за стола. Не рывком — наоборот, медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо у него стало серым, злым и растерянным одновременно, как у человека, которого внезапно окатили ледяной водой посреди зимы.
— Благодарю за обед, — процедил он, почти не разжимая губ.
— Всегда пожалуйста, — спокойно ответила я. — Только чемодан свой прихвати.
Он молча прошёл в коридор. Схватил за ручку тот самый клетчатый чемодан. Да-да, именно тот. С ним он двенадцать лет назад и уходил от меня к Оксане — той, у которой, по его словам, даже суп из пакетика казался «настоящей заботой».
У самой двери я всё-таки окликнула его:
— Андрей.
Он обернулся неохотно.
— Чего ещё?
— Один только вопрос. Если бы квартира тёти Тамары была не на Подоле и не в хорошем доме, а где-нибудь на окраине, в обычном спальном районе… ты бы тоже внезапно понял, что соскучился по семье?
Ответа не последовало. Он только дёрнул плечом и хлопнул дверью так, что в серванте жалобно звякнули бокалы.
Алина посмотрела на меня. Я — на неё.
И нас прорвало.
Мы смеялись так, будто обе сошли с ума. До слёз, до икоты, до полного бессилия. Я в какой-то момент просто сползла на пол возле стула, потому что ноги уже не держали.
— Мам, — выдавила Алина, вытирая глаза, — ты просто высший класс. Особенно вот это: «обычное гостеприимство».
— Это ты у меня талант, — сказала я, тоже еле сдерживаясь. — «Здравствуйте, а вы вообще кто?»
— Ну так я же твоя дочь, — с достоинством заявила она.
Мы ещё немного посидели на кухне, приходя в себя. Потом я поднялась, умылась холодной водой и вернулась к тесту: пироги сами себя не испекут.
