Тётя Тамара, царствие ей небесное, в людях разбиралась прекрасно. И наследников выбирать тоже умела. Теперь я почти уверена: она не случайно оформила квартиру именно на Алину, а не на меня. Чтобы у Андрея не осталось ни малейшей лазейки. Чтобы он даже мысленно не смог примерить на себя роль вернувшегося мужа, который вдруг снова стал «родным» из-за квадратных метров.
Тётя Тамара его не переносила с самого начала. После первой же встречи отвела меня в сторону и сказала:
— Марина, у этого мужчины взгляд скользкий. Не верь ему.
Мне понадобилось двенадцать лет, чтобы признать: она была права.
И всего четыре дня после её смерти, чтобы Андрей сам окончательно всё доказал.
С чемоданом в руке.
Тем самым. Клетчатым.
Пироги в тот день получились такими, что я сама себе удивилась. И с капустой, и с яблоками — румяные, мягкие, пахли на всю квартиру. Алина умяла три подряд, даже не пытаясь делать вид, что ей неловко, а потом торжественно потребовала научить её печь такие же.
Уже вечером, когда кухня была прибрана, а чайник снова шумел на плите, она вдруг сказала:
— Мам, ты ведь квартиру тёти Тамары сдавать собираешься? Мне она пока всё равно не нужна, я же в столице учусь.
— Собираюсь, доченька. Деньги пойдут тебе на учёбу и на всё, что понадобится.
Алина помолчала, потом прищурилась:
— Мам.
— Что?
— Только жильцов выбирай сама. И одиноких мужчин лет сорока пяти с клетчатыми чемоданами сразу вычёркивай. Без собеседования.
Я рассмеялась и крепко её обняла.
И вот тогда, впервые за эти четыре дня, я заплакала. Не от боли уже. От облегчения. От того, что моя девочка выросла такой — острой, смелой, живой. От того, что я всё-таки сумела её не сломать, хотя сама когда-то рассыпалась на куски.
И ещё от мысли, что тётя Тамара где-то там, наверху, наверняка сейчас затягивается своей любимой сигаретой, щурится и смеётся так громко, что ей вторят ангелы.
