Он ел быстро, почти жадно, будто не завтракал несколько дней. А я стояла напротив и молча наблюдала за ним.
Наконец Андрей, всё ещё не глядя на меня, заговорил прямо в тарелку:
— Марин, я понимаю, что виноват перед тобой. Правда понимаю. Но ведь столько времени прошло… Я думал, может, мы уже не дети. Может, можно попробовать ещё раз. Я вымотался, Марин. Совсем один остался.
— А Оксана? — спокойно спросила я.
Он криво усмехнулся, так горько и показательно, что мне едва не захотелось похлопать: артист областного театра, не меньше.
— Ушла. К другому. Моложе меня. Вот видишь, жизнь и меня по голове стукнула.
— Случается, — кивнула я.
— А ты? — Он наконец поднял глаза. — Одна живёшь?
— Одна.
— Алина как?
В этот момент я едва не выронила половник из руки.
Двенадцать лет. Ровно двенадцать лет он ни разу не поинтересовался Алиной. Ни в день её восьмилетия, ни тогда, когда её увезли в больницу с аппендицитом, ни после выпускного, когда она окончила школу с золотой медалью. Деньги он переводил, да. Самый минимум, с какой-то своей «серой» зарплаты — по три тысячи двести гривен, будто откупался квитанцией. Но вопрос «как Алина?» я услышала от него впервые за все эти годы.
— Нормально Алина, — ответила я ровным голосом. — Учится.
— Где?
— В Киеве. На дизайнера.
— Ну, понятно. Девочка талантливая. Вся в отца.
Я отвернулась к плите, будто проверяла огонь под кастрюлей. На самом деле просто не хотела, чтобы он увидел моё лицо. Потому что я улыбалась. Тихо, широко, почти по-лисьи — так, наверное, улыбаются перед тем, как открыть дверцу в курятник.
Потому что никакой Алины в Киеве сейчас не было.
Она сидела за стеной, в маленькой комнате, той самой, которая когда-то была детской. Прилетела накануне. На поминки. И слышала каждое слово.
— Андрей, — сказала я, снова повернувшись к нему, — а чемодан ты зачем притащил?
Он поперхнулся борщом, закашлялся и поспешно промокнул губы салфеткой.
— Марин, ну я подумал… вдруг ты не станешь меня сразу выставлять. Пожил бы пару дней. Мы бы поговорили спокойно. Я сейчас квартиру на Троещине снимаю, а хозяин решил её продавать, до пятнадцатого нужно съехать. Я же не навсегда, Марин. Ну не наглец же я какой-нибудь.
— Конечно, — протянула я. — Совсем не наглец.
Он помялся, покрутил ложку в пальцах и вдруг спросил почти буднично:
— А это правда, что тебе от тёти Тамары квартира осталась?
Вот оно. Наконец-то добрались до главного. Вот ради чего был этот голодный взгляд над тарелкой борща. Вот зачем понадобились слова про вину, одиночество и вторые шансы. Вот почему он так вовремя соскучился. Честно говоря, я даже оценила его прямоту: спросил не через два часа, а всего минут через двадцать. Для Андрея это почти рост личности.
— Правда, — сказала я. — Осталась.
— В центре?
— В центре.
Он буквально расцвёл. Щёки налились цветом, глаза заблестели, плечи расправились. Будто перед ним не бывшая жена сидела, а нотариус с готовым договором.
