Ужин, который я готовила весь вечер, застыл нетронутым, сразу потеряв всякий смысл. Я медленно подняла взгляд на Андрея, который сидел напротив меня за кухонным столом. Наша уютная кухня, которую я с такой любовью обустраивала последние три года, вдруг превратилась в душный, тесный клоповник.
— Ты серьезно думаешь, что я продам свою квартиру ради тебя? — голос сел, будто песка в горло насыпали, но слова вышли жесткие и колючие, как терновник.
Андрей потёр переносицу — жест, который появлялся у него в моменты сильного волнения. Его широкие плечи опустились, и взгляд, как обычно тепло и уверенно, метался по столу, не решаясь встретиться с моими.
— Галя, пойми, я бы никогда не задавалась вопросом об этом, если бы речь не шла о Василии. — Он глубоко смотрит. — Мой сын в беде. Реальная беде.
Я отставила тарелку, пальцы едва заметно дрожали. Василий, Андрея, сын от первого брака. Двадцать семь лет, амбициозный, порой безрассудный. Мы никогда не были близки, но я старалась поддерживать хорошие отношения — ради Андрея.
— Что случилось? — спросила я, хотя внутренний голос уже подсказал, что ответ мне не понравится.
— Он взял кредит. Крупный. — Андрей наконец поднял на меня глаза, в которых читалась растерянность, почти отчаяние. — Думал развернуть бизнес, но что-то пошло не так. Теперь коллекторы угрожают… А если он не расплатится в течение месяца, будет уголовное дело. Его могут посадить, Галя!
В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене — старых, ещё бабушкиных, которые я забрала из родительского дома после смерти мамы. Я смотрела на них, наблюдая, как секундная стрелка отсчитывает время, словно надеясь, что если подожду достаточно долго, весь этот разговор окажется дурным сном.
— И… сколько ему нужно? — наконец нарушила я молчание.
Андрей назвал сумму, от которой у меня перехватило дыхание. Такая цифра никак не вписывалась в наш семейный бюджет. Ни в какой.
— Васька обещает всё вернуть, как только встанет на ноги, — торопливо продолжил Андрей. — Но сейчас… сейчас ему нужна помощь. Моя квартира заложена под ипотеку, продать её быстро не получится. А твоя… она ведь полностью твоя. Можно продать, помочь Василию, а потом купить что-нибудь поменьше. Временно.
Слово «временно» повисло в воздухе, как фальшивая нота.
— Но это же моя квартира, — я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я там выросла. Мама оставила её мне перед смертью.
— Я понимаю, — Андрей потянулся через стол и накрыл мою руку своей. Его ладонь была тёплой, знакомой, но сейчас это прикосновение не принесло обычного утешения. — Но речь идёт о свободе Василия. О моём сыне!
Последнюю фразу он произнёс с нажимом, будто напоминая: ты, Галина, может и жена мне уже пять лет, но Василий — моя кровь. И я невольно почувствовала себя чужой. Посторонней в этой семейной драме.
— Мне нужно подумать, — ответила я, высвобождая руку.
