— Нет, мама, — Василина покачала головой, а на глазах блеснули слёзы, которые она сдерживала всю жизнь. — Ты не защищаешь её. Ты делаешь хуже — ты потакаешь её эгоизму, её безответственности. Всю жизнь ты учила её, что можно предавать, лгать, разрушать чужие жизни — и ничего за это не будет. Более того — все вокруг должны будут её утешать и помогать.
В кухне повисла тяжёлая тишина.
— Василина, — голос матери дрогнул, — ты же не можешь всерьёз… Мы же семья! Кровь не водица…
— Задумайся, мам, — Василина медленно вытерла слёзы, которые не успели высохнуть. — Кровное родство — это не индульгенция. Не право делать больно и требовать прощения. Не право раз за разом предавать и ждать понимания. Хватит.
Утром Василина позвонила в агентство недвижимости. Голос в трубке был бодрый и по-деловому:
— Однокомнатную? В каком районе? Бюджет?
За неделю она осмотрела три квартиры. Особенно её заинтересовала последняя. Маленькая, но светлая, на пятом этаже старой хрущёвки. Окна выходили на тихий двор с детской площадкой. «Возьму», — решила она, глядя, как солнечные блики играют на свежевыкрашенных стенах.
Дома Лидия Даниловна встретила её с расспросами:
— Мне сегодня позвонила Инга, сказала, что видела тебя около агентства недвижимости… Это правда? Ты что же, уезжаешь? Нас бросаешь?
— Да, мам. Я съезжаю.
— Но как же… — мать растерянно опустилась на диван, глаза её забегали. — А Инга? Я же ей уже сказала, что ты ей поможешь! Мы же на тебя рассчитываем — у меня пенсия маленькая, Инге работу найти надо… А ты вместо того, чтобы помочь ей, хочешь отдавать деньги чужим людям? Да как так можно? Мы же решили помочь Инге! Она в этом так нуждается!
Василина взяла старый чемодан, который стоял в углу:
— Это твоё решение, мам. Не моё. Ты хочешь помочь Инге — помогай. Но не за мой счёт.
Сборы заняли минут десять. Книги, одежда, любимая чашка, подаренная когда-то подругой. Фотографии трогать не стала — пусть остаются, всё равно прошлого не вернёшь.
— Васенька, — Лидия Даниловна ходила по квартире, схватив фотографию, где они втроём — она и обе дочери, ещё маленькие, улыбающиеся. — Ты же не можешь так с нами поступить! Мы же родные! Доченька, давай всё обсудим…
— Нечего обсуждать, мам, — Василина застегнула чемодан и твёрдо поставила его на пол. — Я устала. Устала быть сильной, устала прощать, устала делать вид, что всё в порядке.
— Но это же твой дом! — в голосе матери зазвучали истерические нотки. — Здесь ты выросла! Здесь твоя семья!
— Семья? — Василина повернулась и посмотрела на неё, как на старую игрушку. — Нет, мам. Семья — это когда уважают твои границы. Когда не предают. Когда любят не на словах, а на деле.
Лидия Даниловна не выдержала этого взгляда — отводила глаза, как будто её вдруг задело что-то острое.
— Я приеду через неделю. Заберу оставшиеся вещи.
— Дочка… — Лидия Даниловна схватила её за рукав, и что-то в её жесте было до боли привычным, как старое платье, которое она никогда не выбрасывает. — А как же я? Ты хоть об этом подумала?
