— Я вас всех люблю одинаково! — Лидия Даниловна смахнула с лица слёзы, разве что не села в полный разворот, как в театре. — Просто Инга… она же такая хрупкая, тонкая натура.
— Ну, давай, мам, не тормози. Ты хочешь сказать, что Инга — твоя любимая? Мы же про это ещё с детства, помнишь? «Инга, она особенная, она светлая, а ты… ну, ты такая, знаете ли, толстокожая». А мне, значит, можно и по лицу давать, да? Я это так переживаю, мне не больно, да?
Лидия Даниловна вздохнула, как будто самой себе сочувствуя, и присела на краешек стула. Скатерть поправила, будто от неё зависит, как все будут себя чувствовать.
— Василина, ну пойми, в нынешние времена и мне нелегко. А у Инги, между прочим, малыш совсем маленький… Она вот-вот с ума сойдёт, а ты с этим её не понимаешь.
Василина повернулась к окну, где сумерки медленно наступали, зловеще, как собака перед дождём. Чашка с чаем в руках почти звенела от её пальцев, которые нервно сжимали её, как только могли.
— Так вот, — голос матери стал совершенно деловым. — Я всё уже решила. Инга с Олесей к нам переезжают. Ты же в курсе, что с квартирами? За эти деньги уже на столе не сойдёшь. А она пока без работы…
— Чего?! — Василина встала, как струна, готовая сорваться. — Ты хочешь, чтобы она тут жила?
— Конечно, тут! Где ещё? — Лидия Даниловна даже подняла брови, как будто на самом деле думала, что все так и решат. — Ты мне даже не показывай свою удивлённую физиономию. Она же сестра твоя, на худой конец. Пойми, хоть и не просто, но надо будет немного помочь, пока она не встанет на ноги.
— Помочь?! — Василина не удержалась, её голос встался, как деревянная балка, которой не место в доме. — Ты мне скажи, что ты под этим подразумеваешь, потому что я чё-то не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.
— Ну как что? У неё ведь деньги в последний раз на хлеб потратились, а тебе, наверное, не жалко? Игрушки Олесе купить, вещи, еду… Это на какое-то время. Ну, когда она на ноги встанет, всё будет нормально, а ты ей чуть помоги. Так и будешь жить.
— Мам, ты в своём уме? Ты правда считаешь, что они тут будут месяцами сидеть? Олесе в садик, может, дадут через год, если повезёт, а ты мне тут про игрушки…
— Ну и что, что через год? Разве это долгий срок?
— Почему я должна её кормить, мам, когда она уже столько раз предала? Ты забыла?
Лидия Даниловна взмахнула руками, и её лицо сделалось таким серьёзным, что могла бы быть с таким же выражением на похороны идти.
— Ну вот опять! Столько лет прошло, сколько можно старое ворошить? Все ошибаются, ну, неужели ты думаешь, что она специально? Да она же не чужая! Родная кровь!
— Родная кровь? — Василина с горечью рассмеялась. — Сильно сказано. Когда она твоего мужа уводила, она про родную кровь вспоминала? Или когда она меня в ЗАГС его тащила? А теперь вдруг вспомнила, что я родная?
Лидия Даниловна покачала головой, как мудрая старушка, у которой есть ответ на всё.
— Дочка, нельзя быть такой жестокой.
