Василина усмехнулась, словно кто-то ткнул её в уязвимое место. Даже странно, что Инга мужа у неё увела, а не выплакала, как все остальные вещи, которые Василина когда-то отдала безропотно.
— Знаешь, мам, — она подошла к окну, не выдержав больше смотреть в лицо матери, — я всё думаю: когда это началось? Когда ты решила, что Инга особенная, что ей можно всё? Ты помнишь, как она разбила окно в спортзале? Платить за это пришлось из моих накоплений на велосипед.
— Господи, да что ты старое ворошишь! Она же маленькая была…
— А когда она увела моего мужа — тоже была маленькая? — Василина резко обернулась, взгляд её был острым, как нож. — Или когда она и от него налево пошла? Когда ещё она будет маленькой, мам? Когда ты наконец увидишь, что она взрослая и делает не ошибки, а предательства?
— Не смей так говорить! — Лидия Даниловна вскочила, лицо её покраснело, глаза заблестели слезами. — Она оступилась, с кем не бывает? Зато теперь у неё чудесная дочка…
— Дочка? — Василина горько усмехнулась. — Которую она нагуляла от моего мужа? И теперь ты хочешь, чтобы я их содержала?
— Прекрати! — голос матери задрожал, в нём звенели слёзы. — Ты же сама всегда говорила, что семья — это главное! Что нужно прощать, поддерживать друг друга…
— Да, говорила. И верила. В это тупое слово «семья», которое ты превратила в насмешку. А ты всегда только баловала её, потому что твоя Инга — единственная, кого ты когда-то любила по-настоящему. Ты привила ей это ощущение, что ей всё позволено. Я держала её, когда она плакалась в моём доме, потому что верила. Я верила, что семья — это когда можно помочь. Но…
Василина перевела дыхание, но руки всё равно продолжали дрожать. Она больше не могла молчать, хватит.
— А что я получила взамен? — её голос дрогнул, но она всё-таки продолжила. — Преданную сестру? Любящего мужа? Или, может быть, понимающую мать? Ах, если бы! Ты даже когда я сидела на твоём диване, разбитая и уничтоженная, защищала её, не меня!
— Я люблю вас одинаково! — Лидия Даниловна воскликнула, расправив руки, как будто в таком жесте могла бы уместить всю свою правду. — Просто Инга… она более ранимая, более…
— Договаривай, мам! — Василина обернулась, и её взгляд был таким холодным, что можно было бы нарезать на куски. — Более любимая? Ты её всегда оправдывала — и в детстве, и сейчас. «Инга особенная, Инга тонкая натура…» А я? Я, значит, толстокожая? Меня можно бить, да? Мне не больно?
— Что ты такое говоришь! — мать схватилась за сердце, лицо её стало серым от шока. — Я всегда хотела для вас обеих только лучшего! Да, Инга требует больше внимания, больше заботы…
— Вот! — Василина ударила ладонью по столу, так что чашки подпрыгнули. — Наконец-то ты сказала правду! Всю жизнь Инга требует, а я — даю. Все вокруг должны её понять, простить, помочь. А кто поймёт меня, мам? Кто мне поможет?
Лидия Даниловна опустилась на стул, глаза её блеснули от слёз.
— Доченька, ты же сильная. Ты всегда была сильной. А Инга… она как птичка с подбитым крылом. Ей нужна поддержка, защита…
