Глава 1. Отпуск, который стал началом конца
«Я взяла отпуск, чтобы перевезти маму к себе. А через месяц уже писала заявление в полицию.»
— Невозможно поверить, что всё это было со мной. Казалось бы — обычная история: взрослая дочь забирает пожилую мать к себе. Помогает, ухаживает, покупает теплые тапочки, кефир с черносливом, гладит старую косынку, которая пахнет аптекой и ландышами. А заканчивается всё протоколом в дежурной части и вопросом: «Вы уверены, что ваша сестра могла на такое пойти?»
Я не ответила сразу. Потому что не была уверена.
Всё началось в середине апреля, когда мама позвонила и сказала тихим, чуть дрожащим голосом:
— Ирочка, у нас тут крыша капает… Прямо на кровать.
Я услышала не только слова. Я услышала то, что было между строк.
Мне страшно. Я одна. Я больше не справляюсь.
Собрала чемодан в тот же вечер. На работе подписала заявление на отпуск — три недели. Только и выговорила начальнице:
— Мама. Нужно. Дом.
Она, кажется, всё поняла — не стала уточнять, что за «дом», где и на сколько.
Вечером в электричке, между серыми стеклянными остановками и берёзами в черном снегу, я всё думала: как мы докатились до такого. Когда мама стала старой? Когда я — взрослой? Когда сестра перестала быть… сестрой?
Дом встретил меня запахом старой древесины, мышиных тропок и аптечного йода. В кухне, как всегда, лежал хлеб под полотенцем. На подоконнике — пустой горшок, где раньше росла герань. А в углу, под самым потолком, действительно капало.
— Мам, ну что это такое? — спросила я, с трудом сдерживая раздражение, потому что, если честно, злость во мне кипела. Не на неё — на Лену. Которая ни разу не приехала. Ни на выходные, ни на похороны дяди Вити, ни когда у мамы был перелом. Просто перевела деньги — и всё.
Мама села за стол, как школьница на собеседовании, и сказала:
— Леночка занята. У неё свои дела. Ты же знаешь, она у нас важная теперь. Москва, офис, иностранцы…
— Мам. Она — твоя дочь. Как и я. Только я почему-то здесь, с пледом, сумками, кровью из пальца на анализ, а она — с маникюром на Рублёвке.
Мама посмотрела на меня с тем странным выражением, в котором было всё: стыд, усталость, любовь и… просьба.
— Не ругай её, Ир. Она… не такая, как ты. Ты — мягкая. Ты простишь.
— А если я не хочу больше прощать?
Она молчала.
В тот вечер, лежа на старом диване, укрытая маминым одеялом с разводами от времени, я думала: как странно всё получилось. Я — обычная учительница в районной школе, с ипотекой и сыном-студентом. А Лена — богема, без мужа, но с кучей подписчиков, клиентов и каких-то… «коллабораций», как она это называла. Мы обе выросли в этом доме. Одна — уехала, и словно отрезала. Вторая — осталась.
А теперь вот — крыша, мама, тишина.
И это ощущение, что всё только начинается.
— Ирочка, — шепнула мама утром. — А может… может, поедем с тобой? Тут мне тяжело стало. А с тобой — хорошо.
