Лена стояла в коридоре долго. Потом надела перчатки, подняла воротник и ушла, хлопнув дверью так, что в шкафу дрогнули стопки полотенец.
Мама не заплакала. Только сказала:
— Ты теперь точно одна, Ирочка.
А я прошептала:
— Лучше одна. Чем с теми, кто с тобой только на правах владения.
И в тот вечер мы ели гречку с котлетами. Молча. Долго. Как будто пережёвывали не еду, а разорванную память.
Глава 6. Жалоба без подписи
Мама стала угасать.
Не резко, не трагически, а по-женски тихо — как чайник, забытый на плите. Глаза стали чаще пустыми, шаг — меньше, чем тень, а голос — будто растаявшим.
Я ухаживала за ней, как могла. Мыла, стирала, гладила рубашки, резала хлеб на тонкие ломтики, как в детстве делала она. Пеленала, как младенца. Только теперь — наоборот.
— Ирочка, а где чай? — спрашивала она трижды за ужин. — Я же только что его пила?
Я не раздражалась. Просто ставила чайник снова. Снова и снова.
Так мы и жили: день — как копия дня, только слабее. Только тише.
Когда раздался звонок в дверь, я подумала — соседка. Или посылка.
На пороге стояла женщина лет сорока с удостоверением. Позади — мужчина в сером, с папкой.
— Соцслужба. Нам поступила анонимная жалоба. Мол, ваша мать содержится в условиях, угрожающих её здоровью.
— Простите? — я не поняла. — Каких условиях?
— Антисанитария. Несвоевременная помощь. Нарушение режима. Боюсь, мы обязаны осмотреть жильё.
Я не верила. Но впустила.
Они ходили по квартире, заглядывали в ванну, проверяли холодильник, фотографировали аптечку. Женщина заглянула в комнату мамы.
— У вас что, шерстяное одеяло без пододеяльника?
— Маме так теплее. Пододеяльник скользит, она путается…
— Нехорошо. Надо менять.
Мужчина что-то записал. Я всё больше сжимала кулаки.
— У вас есть медкарта? Регистрация ухода? Подписи врача?
— Я не оформляла официально. Я же дочь. Родная. Разве теперь надо по расписанию и с печатью… любить?
Женщина посмотрела строго.
— Эмоции оставьте при себе. Мы работаем по инструкции.
Они ушли через час. Молча. Без объяснений, только оставив лист с «пояснением к визиту» и сухим: «с вами свяжется куратор».
Я заперла дверь. Прислонилась к ней спиной. И заплакала. Тихо, чтобы не разбудить маму.
Как собака, которую выгоняют со двора, где она жила всю жизнь.
— Мам, ты кому рассказывала, что у нас плохо? — спросила я вечером.
Она качнула головой.
— Никому. Я ведь… довольна. Правда. Я просто однажды, кажется, говорила по телефону. С Леной.
— И что?
— Она спрашивала, не обижаешь ли ты меня. А я сказала, что мне тяжело. Но не с тобой — с собой.
— Думаешь, это она?
Мама замолчала. Потом выдохнула, словно отпустила что-то:
— Она всё хочет обратно. Дом. Власть. Семью. Хотя… её никогда по-настоящему тут не было.
На следующий день я сидела в поликлинике, оформляла справку для комиссии. В кабинете было душно. В очереди — молчаливая злость, как в автобусе в август.
Я смотрела на стены. На людей. И вдруг подумала:
