Однажды я нашла у неё под подушкой кружевной платок, старую записку и мятую фотографию. На фото — мы с Леной в детстве. Я в синем платье, Лена в красном.
Мама в обнимку с нами. Смеётся. Такая молодая, такая живая.
На записке рукой мамы было написано:
«Когда-нибудь Ира узнает. Надеюсь — простит. Но Лена не должна…»
Дальше было вырвано. Просто пусто.
— Мам, — спросила я ночью, когда не спалось. — А ты уверена, что у тебя всё в порядке?
— Нет, — честно ответила она. — Но я стараюсь, Ирочка. Ради тебя.
А потом добавила:
— Я боюсь, что не успею рассказать. А ты будешь думать, что я хотела тебе навредить.
— Ты никогда мне не вредила, мам.
— Не я. Но ты узнаешь. Ты узнаешь всё. Когда найдёшь письмо.
И уснула.
А я сидела рядом, слушала её дыхание — тихое, щербатое, как старая дверь. И чувствовала: у этой истории — есть вторая сторона. И имя ей — Лена.
Глава 4. Письмо без конверта
Письмо я нашла случайно.
Хотя… разве такие вещи случаются «случайно»?
Это было в пятницу утром, в тот самый день, когда мама забыла надеть тапки и пошла босиком по холодному полу.
Я заправляла ей кровать, разглаживала уголки наволочек, как в детстве, когда играла в «санаторий», и вдруг почувствовала под подушкой шуршание — не платочек, не носовой, а что-то другое.
Вытащила. Сложенный вдвое лист бумаги, без конверта, без даты, без подписи.
Почерк — маминым, чуть дрожащим, как пульс на виске.
Села на край кровати. Прочитала. И онемела.
Ирине. Если вдруг… если найдёшь.
Я не знала, как иначе поступить. Лена пришла ко мне однажды. У неё был тот тон, который я всегда боялась. Холодный, ровный, взрослый. Она сказала: «Если ты не перепишешь дом на меня, я всё расскажу отцу. Всё, что ты знала. О его женщине. О том, как ты молчала. О том, как покрывала.»
Я испугалась. Я знала, что он не простит. Он бы ушёл. А тогда вы остались бы вдвоём — маленькие, в нищете, без дома, без школы, без отопления. Я не думала о себе. Я подумала: пусть лучше он меня ненавидит, чем вас бросит.
Я плакала всю ночь. А утром пошла в сельсовет. Подписала всё, что Лена дала. Не смотрела, что именно. Лишь бы она молчала.
Потом… я хотела всё рассказать. Но Лена смотрела так, будто знала, что я не осмелюсь. Я боялась, что если открою тебе правду, ты возненавидишь её. А я… я всё равно вас любила обеих. По-разному. Но одинаково сильно.
У меня тряслись пальцы.
Я сидела и думала: Это она? Моя сестра? Та, что пела в детстве на кухне, играла со мной в палатку из покрывала, хранила резинку с блёстками как «секрет»?
Тонкая тетрадная бумага дрожала в руках.
Мама вошла в комнату тихо, как умеют только пожилые женщины — неслышно, как мысль. Смотрела на меня, будто знала.
И, как ни странно, не испугалась.
— Ты нашла?
Я кивнула. Не злилась. Не кричала. Только смотрела.
— Мам… Это правда?
Она опустилась на край кресла. Закуталась в плед. Смотрела в окно.
— Да. Правда. Грязная, старая, уставшая правда.
— Почему ты не сказала?
— Потому что ты бы сделала из этого войну. А я устала от войн, Ирочка. Я их пережила больше, чем ты думаешь.
