Я смотрела, как она пьёт чай с вареньем из красной смородины. Мелкие морщинки у уголков губ. Тонкая дрожащая рука. И вдруг — такое тепло внутри. Как в детстве, когда мама гладила по волосам и говорила: «Всё будет хорошо, зайка».
— Поехали, мам. Я всё устрою.
Я не знала тогда, что устрою не только переезд. Я устрою трагедию. Потому что любовь — это не гарантия. А сестра — не всегда родня.
Глава 2. Последнее лето в доме
Дом в деревне стоял на окраине, как старый вахтёр — с покосившейся спиной, облупленной краской на наличниках и медным ведром у калитки. Он дышал травой, старым бельём, половой тряпкой, засохшим укропом и вареньем из ревеня. Каждое утро начиналось одинаково: мамины шаги по скрипящему полу, щёлканье выключателя, и затем — шум воды, греющейся в эмалированном чайнике.
— Мама, ну зачем ты всё это тянешь на себе? — спросила я как-то вечером, когда мы вдвоём чистили крыжовник для компота. — Огород, печка, куры… У тебя спина болит, колени гремят, как кастрюли в серванте, а ты…
— А кто, если не я? — она улыбнулась, но не глядя. — Лена? Лена же у нас «урбанистка». Ей тут даже слово «деревня» на слух тяжело.
— Мам… — я замялась, вытирая липкие пальцы о подол. — А дом? Ты ведь на неё оформила? Так и будет?
— А ты, Ирочка, хочешь дом?
Я хотела ответить — нет, конечно. Но, почему-то, сглотнула.
Мне не нужно ничего. Только чтобы мама была рядом.
Только чтобы я могла вечером зайти, поставить чайник, спросить: «Ты ела сегодня?», и она — чтобы кивнула, уткнулась в подушку, но не была одна.
— Просто странно, — сказала я вслух. — Что она не приезжает. Ни летом, ни зимой. Подарки по почте, деньги через «сбер». Всё. Даже когда ты руку повредила, она прислала электропростынь. И смайлик. Это вообще как?
Мама молчала, будто считала кусты крыжовника. А потом:
— Лену ты не суди, Ир. У неё своя правда. У каждого — своя. Она же… отца всю жизнь боялась. А я…
Я подняла на неё глаза.
— А ты?
— А я знала. И молчала. Чтобы не потерять. Вас.
Тогда я не поняла. Или не захотела понять.
Летом мы с мамой много молчали. Не от холода — от привычки. На закатах сидели на лавке у дома. Я крутила в пальцах ромашку, мама гладила кошку, которая приходила, как по расписанию. Мы обсуждали новости, соседей, кто как похудел или развёлся. А между тем — накапливалось что-то странное.
Однажды я сказала:
— Мам, а может, всё-таки к нам переедешь? Дом наш маленький, но уютный. Данил будет рад.
— А Лена?
— А при чём тут Лена?
— Ну она же… хозяйка. Формально.
— А ты — чья мать? Мать бумаги или мать человека?
Мама рассмеялась. Как-то по-бабушкиному: с сипом, с кашлем, с грустью.
— Ты у меня всё правильная, Ирочка. С детства. Даже в куклы играла по расписанию.
— Спасибо, мам.
— Не обижайся. Это я от усталости. Надо бы вам на зиму взять меня. А то я тут совсем завяну. Ты приедешь?
— Конечно, приеду.
Когда я уезжала, мама вынесла мне банку мёда, связку сушёных яблок и два полотенца. Сказала:
— Одно — тебе, другое — Лене. Как раньше. Чтобы не ссорились.
