Почему я должна оправдываться за свою любовь? Почему — объяснять, доказывать, подтверждать? Почему она звонит в службы, а я ночами не сплю у кровати мамы?
Алчность — не всегда про деньги. Иногда — про контроль. Про то, кто выше в семье. Кто может унизить — и остаться чистым.
А потом я вернулась домой.
И мама, проснувшись, сказала:
— Не бойся. Бог всё видит. И письмо у тебя. Помни, Ирочка: ты — не одна. Даже если кажется, что да.
Глава 7. Конверт под кроватью
— Ирочка… — голос мамы был слаб, как шорох сухих страниц. — Отвези меня в деревню. На пару дней. Я… хочу ещё раз посмотреть на вишню. До цветения не дотяну, но… хоть побуду рядом.
Это был март. Серый, сырой, с плешивым снегом у обочин и воздухом, который пах старым льдом и мокрой землёй.
Я не стала возражать.
Положила в сумку лекарства, термос с бульоном, одеяло и — мамину фотографию, ту самую, где она держит нас с Леной за руки и улыбается в объектив. Тогда ей было чуть больше тридцати. Сейчас — почти девяносто.
Молча ехали. По разбитой дороге, мимо старых заправок, остановок без расписания и поля, где раньше пасли коров.
— Мам, ты уверена?
— Да. Дом — как человек. Он должен попрощаться.
В деревне было пусто. Почти. Одинокий дым из трубы у соседей. Хруст снега под ногами. Ключ — в банке из-под кофе, как всегда. Всё, как было. Только мама — меньше, как будто усохла за зиму.
Она прошла в дом, медленно оглядела кухню, тронула край скатерти, постояла у окна.
— Я боялась, — вдруг сказала она. — Всё время. Не за себя. За вас. За то, что выбрала не ту правду.
— Мама…
— Подожди. Дай договорить.
Когда Лена пришла ко мне с этим… с ультиматумом, я подумала: пусть будет, как она хочет. Лишь бы не было войны в доме. Лишь бы отец остался. Я тогда верила, что если мужчина остаётся, семья — не рушится.
— Но он же знал?
— Конечно, знал. Он смотрел на меня, как на сообщницу. И молчал. Мы жили в страхе — он, что я всё расскажу. Я — что он уйдёт. А Лена это чувствовала. И использовала. Всегда. С детства. Она — умная, но жестокая. Такая рождается, Ирочка. Не делается.
— А я?
— А ты… была доброй. А добрых — используют. Вот и всё.
Она встала, пошла в спальню. Двигалась, как тень.
— Помоги, подними кровать.
Я подняла.
Из-под каркаса она вытащила жестяную коробку из-под леденцов. Открыла. Там — паспорт, пачка фотографий и конверт.
— Тут… новое завещание. Всё — тебе. Дом. Земля. Остатки. Потому что ты дала мне старость. Она — только упрёки. Ты не требовала. Она — требовала всё.
— Мам…
— Не перебивай. Это не месть. Это — справедливость. Пусть хоть раз на чаше весов перевесит добро.
— Лена не простит.
— Она уже не прощает. Слишком долго играла в сильную. А в душе — пусто.
Я не знала, что сказать. Сидела рядом. Молча.
Потом мы ели картошку, которую я сварила на печке. Она ела ложкой, медленно, с трудом.
— Спасибо, Ирочка.
За всё.
На следующий день она не проснулась.
Я сидела у окна. В доме было тихо. Вишня — ещё в снегу.
А на столе — конверт.
