В их трёхкомнатной квартире всегда пахло свежестью, уютом и чем-то родным — то ли ванилью из пирогов, которые когда-то пекла мать, то ли воском от натёртого до блеска паркета. Раньше хозяйничала Анна Егоровна, но с годами силы покидали её, и Михаил постепенно взял всё в свои руки. Он варил супы, гладил бельё, аккуратно расставлял по полкам её любимые фарфоровые статуэтки — те самые, что она собирала всю жизнь.
— Сыночек, — говорила она, глядя на него усталыми глазами, — ты у меня золотой. Только не бросай меня, ладно? Не сдавай в тот… как его… дом для стариков.
Михаил садился рядом, брал её тонкую, почти прозрачную руку в свои ладони и отвечал твёрдо:
— Мама, ты что? Разве я мог бы?
Она вздыхала, кивала, и в её взгляде читалось облегчение.
Братья звонили редко. Интересовались здоровьем, но всегда находились причины, по которым не могли приехать: то работа, то дети болеют, то дела неотложные. Михаил никогда не упрекал их.
— У них свои семьи, — говорил он матери. — Им тяжело.
— А тебе разве легко? — спрашивала она, и в её голосе звучала горечь.
— Мне… — он замолкал, потом улыбался. — Мне хорошо с тобой.
Но иногда, особенно по вечерам, когда Анна Егоровна засыпала, а в квартире воцарялась тишина, Михаил подходил к окну и смотрел на тёплые огни в соседних домах. Там жили другие люди — с жёнами, детьми, шумными застольями. А у него была лишь мать, да рояль, да тихий, размеренный быт.
Когда-то, в молодости, у него были мечты. Он представлял себе жену — добрую, понимающую, которая любила бы музыку так же, как и он. Но с годами эти грёзы становились всё призрачнее.
Во-первых, он был слишком скромен. На людях — уверенный педагог, а в душе — застенчивый мальчишка, краснеющий от женского внимания.
Однажды на концерте после выступления к нему подошла женщина — преподавательница литературы из соседней школы.
— Вы чудесно играли, Михаил Сергеевич, — сказала она, улыбаясь. — Мне бы очень хотелось как-нибудь… поговорить с вами.
Он растерялся, потупил взгляд, пробормотал что-то невнятное и поспешил уйти. Потом корил себя за это, но ничего поделать не мог — сердце бешено колотилось, а язык будто деревенел.
Во-вторых, он не считал себя достойным чьей-то любви.
— Ну какой из меня муж? — говорил он однажды коллеге по школе, когда тот спросил, почему он всё ещё одинок. — Я и выгляжу-то уже не молодцом, да и характер… Не каждая женщина захочет связать жизнь с таким тихоней.
— Да брось ты, — отмахивался коллега. — Характер — золотой. Да и внешность ничего.
Но Михаил лишь печально улыбался.
А главное — он не мог представить, как приведёт в дом жену, а мать… мать останется одна.
— А если она захочет, чтобы мы переехали? — размышлял он. — Или чтобы маму… куда-то определили? Нет, это невозможно.
И потому, когда любопытные соседки или знакомые спрашивали: «Михаил Сергеевич, а как же семья? Неужели не хочешь?» — он лишь пожимал плечами.
— Поздно уже, — отвечал он просто.
И в его голосе не было обиды — лишь тихая покорность судьбе.
***
