Он покраснел до корней волос.
После её ухода Анна Егоровна взглянула на сына с хитрым прищуром.
— Что, Мишенька, а ведь хорошая женщина…
— Мама, не начинай… — он нахмурился.
— Да я ничего! — развела руками старушка, но в глазах её светилась надежда.
А Михаил… Михаил впервые за много лет почувствовал лёгкое беспокойство.
«Что, если…»
Но тут же отогнал эту мысль. Слишком поздно.
Или… нет?
***
Скоро весь подъезд, словно сговорившись, стал называть Катерину «наша Катенька». Узнав, что она работает медсестрой, соседи прониклись к ней ещё большим уважением.
— Да, — рассказывала Катерина за чаем у Анны Егоровны, — я всю жизнь медсестра. Сестра милосердия. Могла бы стать врачом, но маме не на что было меня учить. Вот так и осталась «сестричкой». Навсегда. И знаете что? Не жалею.
Голос её звучал мягко, но в глазах читалась глубокая, прожитая мудрость.
Однажды Анна Егоровна слегла с обострением давнего недуга.
— Сынок, — слабо позвала она Михаила, — может, попросим Катюшу уколы мне поставить? В поликлинику мне тяжко ехать…
Михаил заколебался. Ему было неловко беспокоить соседку, но, видя страдания матери, всё же постучал к Катерине.
— Конечно! — сразу же откликнулась она, даже не спросив подробностей. — Сейчас возьму аптечку.
Она делала уколы бережно, уверенными руками, а после осталась посидеть с больной, поправляла подушки, подавала лекарства.
— Сколько вам? — робко спросил Михаил, когда она собралась уходить.
— Что? — она удивлённо подняла брови.
— За уколы…
Катерина рассмеялась:
— Да что вы, Михаил Сергеевич! Разве с родных берут? А соседи — они и есть самые близкие.
Анна Егоровна, утирая слёзы, тут же сунула ей в руки шоколадку:
— На, родная, хоть так спасибо скажи…
Катерина отнекивалась, но в конце концов позволила усадить себя за стол. И пока Михаил хлопотал у плиты, старушка, не в силах сдержаться, завела разговор:
— Катюша, а ты… одна совсем?
— Да, — тихо ответила та. — Муж ушёл давно, дочь в университете, в другом городе…
— Эх… — вздохнула Анна Егоровна. — Такая душевная, чуткая женщина… и одна. — Глаза её наполнились слезами. — А я… я, старая, съела счастье своего сына. Из-за меня Мишенька без семьи остался…
— Анна Егоровна, что вы… — смутилась Катерина.
— Он у меня золотой, — не слушая, продолжала старушка. — И мужем был бы отличным… Присмотрись к нему, ладно?
Катерина покраснела, засмеялась с лёгкой растерянностью, но… не сказала «нет».
Когда Катерина ушла, Анна Егоровна тут же принялась за сына:
— Ну что, лентяй? — прищурилась она. — Всю жизнь боялся меня оставить, а теперь — вот она, судьба! Через стенку живёт! Да ещё какая…
— Мама, — Михаил сжал виски. — О чём ты? Мне уже пятьдесят. Да и кто на меня посмотрит?
— А она-то моложе? — фыркнула мать. — Да ты сам в зеркало глянь — будто помолодел! И бреешься теперь тщательнее, и одеколоном этим… — она хитро улыбнулась. — Знаю я, для кого стараешься.
Михаил покраснел до корней волос и вышел на кухню, делая вид, что не слышит. Но сердце его бешено колотилось.
