Когда Саша получила квартиру от бабушки, она думала, что всё: жизнь удалась. Пусть не в центре, пусть старый фонд, но дом тёплый, стены родные, кухня та самая, где ей в детстве резали яблоки и поили сладким чаем с ромашкой, когда болело горло.
Она сделала ремонт. Без шика, но душевно. Оставила бабушкины часы, кресло и тот самый торшер с выгоревшим абажуром, который категорически отказывался выбрасываться — как и все тёплые воспоминания.
Иван — муж её — на всё кивал. Пожимал плечами, крутил пивную банку в руке и говорил:
— Делай, как тебе хочется. Главное, чтоб пиво было холодное и телек работал.
Саша не сразу поняла, что он не шутит. Он действительно не вмешивался. Ни во что. Особенно если это касалось её.
А потом в их жизни снова появилась Ольга Сергеевна.
Свекровь.
Первый визит она нанесла спустя неделю после новоселья. Без звонка. Без торта. С резкими духами и пластиковыми пакетами, полными зачем-то кастрюль.
— Ну что, дети мои! — сказала она, не снимая пальто, сразу усаживаясь за кухонный стол. — Домик-то… эээ… уютненький. А где у вас тут телевизор? Я привыкла к диагонали побольше.
— У нас он в зале, — сказала Саша, прикусив губу.
— А, ну, конечно. Всё у вас по-западному. Только вот гардин не хватает. И этот коврик в прихожей… кто его выбирал?
— Я, — с вызовом сказала Саша.
— А! Ну… понятно, — отмахнулась свекровь, вставая. — Главное, чтоб Ивану было хорошо. Правда, сынок?
— Ага, — пробормотал Иван, спрятавшись за дверцей холодильника.
Первые полгода Саша терпела. Потому что «это его мать». Потому что «она одна». Потому что «ну чего ты, Саш, она старая».
Ольге Сергеевне было 63. Она бегала по рынкам как электровеник, любила доказывать, что всё знает лучше всех, и могла одной фразой вогнать человека в инфаркт:
— Я тут подумала, а давайте мы всё-таки сделаем перепланировку. Ивану нужен кабинет. Он мужчина. А то всё в зале, где бабушкин хлам…
Саша побелела.
— Это не хлам. Это память. Это моя квартира.
— Ну уж извини, девочка, но квартира теперь семейная. Иван — муж. А я его мать. Так что давай решать, как нам удобнее.
— Нам? — переспросила Саша, чувствуя, как внутри поднимается волна тошноты.
Разговор случился ночью. Когда Иван снова промолчал.
— Ты правда считаешь, что твоя мать должна решать, где что стоит в ЭТОЙ квартире?
— Ну, Саш, ты преувеличиваешь… Она просто хочет как лучше.
— Для кого?
— Для нас.
— Это не «нас». Это я. Я тут жила. Это мне бабушка оставила. Это моя кухня, мой коридор и даже это чёртово кресло, которое она называла «уродливым куском советчины»!
Иван встал. Пошёл в ванную. Хлопнул дверью.
Следующим шагом был шкаф. Вернее, новый шкаф, который свекровь привезла в субботу утром.
— Ольга Сергеевна, а вы зачем его притащили? — спросила Саша, глядя, как двое грузчиков вносят шкаф в зал, сталкивая с полки старую семейную библиотеку.
— Ивану надо куда-то складывать свои рубашки. Это я вам организовала, чтоб как у людей. Убого у вас, честное слово. Всё бабушкино да бабушкино.
