— А у вас — как у коменданта тюрьмы. Так что счёт равный.
Раиса Петровна подошла ближе. Тон понизился до шипения:
— Ты думаешь, он тебя забудет? Ошибаешься. Дмитрий страдает. Он не ест, не спит…
— Может, и похудеет наконец, — с усмешкой вставила Алина. — Вы заодно и вторую цель выполните — избавитесь от его живота.
— Ты мерзкая.
— Я — живая. И, кстати, разведённая. Почти.
Раиса Петровна резко развернулась и ушла прочь, в своём идеальном пальто и туфлях без пятен. Как будто её только что вытащили из каталога «Женщина, которая всё ещё надеется».
Алина смотрела ей вслед с какой-то усталой жалостью. В этой женщине столько боли, закрученной в узел из контроля, морали и гигиенических салфеток.
Развод состоялся через месяц. Спокойно, по расписанию. Без слёз, без истерик. Дмитрий пришёл, выглядел постаревшим, похудевшим, но всё ещё — молчаливым.
После подписей он задержался у выхода.
— Ты не хочешь поужинать потом? — спросил он тихо.
Алина посмотрела на него. Внутри не дрогнуло ничего. Ни памяти, ни желания, ни обиды.
— Не хочу, Дим. У меня встреча с риелтором. Снимаю себе угол. Сама. И знаешь что? Это — счастье.
Он кивнул. Улыбнулся как-то горько, но без злобы. И ушёл.
Через неделю Алина стояла на балконе своей новой квартиры. Маленькой, студийной, с безумными обоями и крошечной плитой. Но своей. Без «маминой тени», без запретов, без тупого ощущения, что она — гость в чьей-то жизни.
Лера пришла в гости с вином и пиццей.
— Ну, хозяйка, покажешь хоромы?
— Заходи. Тут у меня кухня, тут — спальня, а тут — независимость и неприкосновенность частной жизни.
— Боже, ты сделала это. Ты выжила после Раисы Петровны.
— Почти. Иногда мне снится, как она подходит к раковине и говорит: «Здесь мыло не положено!» — Алина прыснула.
— Главное — чтобы не снилось, как ты возвращаешься.
— Никогда. Если вернусь — бей током.
Они рассмеялись.
Алина подняла бокал и произнесла тост:
— За женщин, которые ушли. И за тех, кто ещё на подходе.
И выпила. До дна.
Конец.
