— Маша, ты меня слышишь? Это я… Андрей.
— Слышу. Как ты узнал этот номер?
— Неважно. Я умираю, Маша. Рак поджелудочной, четвёртая стадия. Мне нужна твоя помощь.
Его голос, когда-то бархатный и глубокий, теперь звучал надтреснуто и хрипло, будто пробивался через слои боли и отчаяния. Девять лет не слышала этот голос. Девять лет пыталась забыть звук его шагов в прихожей, запах лосьона после бритья, привычку читать газету за завтраком, отхлёбывая кофе шумными глотками.
Я молчала. За окном моей кухни падал февральский снег — крупный, тяжёлый, мокрый. Такой же падал в день, когда Андрей собирал чемоданы. «Я полюбил другую женщину, Маша. Прости».
— Тебе нужны деньги на лечение? — спросила я, нащупывая на столе пачку сигарет. Бросила курить три года назад, но несколько сигарет всегда держала в ящике стола — для особых случаев. Видимо, это был как раз такой случай.
— Нет… мне нужно другое, — его голос дрогнул. — Мне нужно, чтобы ты взяла к себе Мишку. Моего сына.
Сигарета замерла у моих губ.
— Его мать умерла полгода назад. Авария на Ленинградском шоссе. Мишке восемь. Я держался как мог, но теперь… Мне дали два месяца, максимум три. Родственников нет. Только детдом, понимаешь? У меня было много заготовленных слов для нашей возможной встречи. Девять лет я мысленно репетировала эти слова: холодные, отточенные, наполненные достоинством и тихой яростью. Но сейчас все они рассыпались, как карточный домик.
— Маша, я знаю, что не имею права просить. Но это ребёнок. Он ни в чём не виноват.
В трубке повисла тишина, тяжёлая, как промёрзшая земля.
— Дай мне время подумать, — сказала я, наконец.
— Времени нет, Маша. Меня кладут в хоспис. Завтра. Я мог бы… мы могли бы встретиться сегодня? Ты увидишь его. Просто увидишь, хорошо?
Я положила трубку и закурила. Моя кухня, обставленная еще в те времена, когда мы были семьёй, казалась вдруг чужой и неуютной. Старый холодильник, купленный на первую зарплату Андрея в архитектурном бюро, натужно гудел. Стол с облупившейся клеёнкой хранил следы чашек, ножей, жизни, которая когда-то здесь кипела.
Мы договорились встретиться в сквере на Чистопрудном, возле памятника Грибоедову. Был воскресный день, пять часов вечера. Мороз градусов десять, не больше, но ветер пронизывал насквозь.
Я увидела их издалека. Высокий мужчина — болезнь ещё не согнула его — и маленький мальчик, держащий его за руку. Андрей изменился: похудел, побледнел, виски совсем седые, хотя ему только сорок восемь. Но походка осталась прежней — широкий шаг, чуть наклоненная вперёд голова. Он всегда так ходил, словно торопился навстречу миру.
Мальчик был в синей куртке и вязаной шапке с помпоном. Он смотрел себе под ноги, внимательно изучая снежную кашу.
— Здравствуй, Маша, — Андрей остановился в двух шагах от меня. — Это Мишка.
Мальчик поднял глаза. И я замерла. Это были глаза Андрея — серые, с тёмным ободком вокруг радужки. У наших детей могли быть такие же глаза.
— Здравствуй, Миша, — сказала я.
Мишка кивнул и снова опустил голову. На его шапке таяли снежинки.
