— Нет, Миша. К сожалению, такая болезнь не лечится. Но врачи делают всё, чтобы ему не было больно.
Мишка опустил голову:
— Я знаю. Просто думал… вдруг ошиблись.
Мы молчали некоторое время, потом он сказал тихо:
— После мамы папа плакал ночью. Думал, я не слышу, но я слышал. А потом перестал. Сказал, что надо жить дальше.
Я смотрела на этого маленького человека, уже понимающего, что такое горе, что такое потеря, что такое «жить дальше».
— Знаешь, Миша, взрослые тоже плачут. Это нормально. И ты можешь плакать, когда тебе грустно.
— А вы… ты плакала, когда папа от тебя ушёл?
Вопрос ударил под дых. Я медленно выдохнула:
— Да, Миша. Плакала. Очень долго.
— Прости, — он опустил глаза. — Ты, наверное, меня ненавидишь. Если бы не я, может, папа бы к тебе вернулся.
У меня защемило сердце. Я встала, обошла стол и присела перед ним на корточки:
— Послушай меня. Я не ненавижу тебя. Никогда не ненавидела и не буду. Ты не виноват в том, что произошло между взрослыми. И то, что ты сейчас здесь… это правильно. Так должно быть.
Он смотрел на меня серьёзно, словно решая, можно ли мне верить.
— А можно я буду звать тебя тётя Маша? Пока. А потом, может быть…
— Конечно, — кивнула я. — Как тебе удобно.
Андрей умер через восемнадцать дней после того, как Мишка переехал ко мне. Умер тихо, во сне. Накануне мы приходили к нему — Мишка читал вслух «Гарри Поттера», а Андрей слушал, прикрыв глаза. Иногда он улыбался, иногда просто лежал, едва дыша.
— Маша, — позвал он, когда Мишка вышел в коридор попить воды. — Спасибо тебе. За всё.
Я взяла его руку — сухую, горячую, с проступающими венами.
— Мы справимся, — сказала я. — Не беспокойся.
— Я знаю, — он сжал мои пальцы с неожиданной силой. — Ты всегда была сильнее меня. Умнее. Лучше.
— Правда, — настаивал он. — Я много думал в последнее время. О жизни. О выборах, которые сделал. Я был дураком, Маша. Таким дураком.
— Тише, — я погладила его руку. — Всё прошло. Всё хорошо.
— Ты смогла меня простить? — его глаза, запавшие на исхудавшем лице, смотрели тревожно.
Я задумалась. Простила ли? Девять лет назад я поклялась себе никогда не прощать его. А теперь сижу у его постели, держу за руку, и в сердце больше нет ни ненависти, ни обиды — только глухая тоска по тому, что могло бы быть, но не случилось.
— Да, Андрей. Простила.
Его лицо разгладилось, будто с него сняли невидимую маску боли.
— Береги его, Маша. Он хороший мальчик.
— Буду беречь. Обещаю.
На похороны пришло мало людей — несколько коллег из архитектурного бюро, две медсестры из хосписа, старая соседка по съёмной квартире. И мы с Мишкой.
Был солнечный мартовский день, снег подтаивал, с крыш звонко капало. Небо — высокое, весеннее, промытое до блеска.
Мишка стоял у могилы, прямой, как струна, в тёмно-синем пальто (купили вместе в прошлые выходные — из старого вырос). Он не плакал. Стоял и смотрел, как опускают гроб, как бросают горсти земли, как вырастает холмик.
