— Понимаю, — тихо ответила Елена. — Очень хорошо понимаю.
На следующий день Елена вернулась с работы позже обычного — нарочно. В прихожей уже некуда было поставить обувь: ботинки, кеды, чьи-то носки. По радио в комнате играло что-то громкое. Алексей смотрел телевизор, а Виктория разговаривала по телефону на балконе — громко, нараспев.
— …ну ты бы видела, как у них уютно. Да, да. Она вроде врач, но как-то холодно у неё, всё по линеечке. Ну, не мама она, что сказать…
Елена встала в проёме. Виктория обернулась, осеклась, но ничего не сказала. Только натянуто улыбнулась.
Позже, когда Алексей принёс ей чай, Елена спросила:
— Ты слышал, что она говорит обо мне?
— Ты же знаешь Вику. У неё язык без костей. Не воспринимай всерьёз. Она просто… нервничает.
Он не ответил сразу. Потом налил себе чаю и тихо сказал:
— Ты стала жёсткой. Раньше ты была другой.
Елена сжала ладони на чашке. Её дом, её кухня, её вечер. И она — чужая.
— Если «быть другой» — это позволить себя отодвинуть, то, может, я наконец становлюсь собой.
Он не ответил. Только вышел.
Поздним вечером она долго не могла уснуть. Дети опять устроили гонки по коридору. В два ночи кто-то уронил кастрюлю. Потом снова тишина.
Утром Елена надела пальто и ушла без завтрака. Подруге она позвонила прямо из лифта.
— Таня, можно я приеду? Ненадолго. Мне надо выдохнуть.
— Приезжай. Хочешь — молчи. Хочешь — говори. Я рядом.
У Тани был маленький дом с верандой, где пахло свежей мятой, и старый кот, который ложился на колени, не спрашивая разрешения. Елена сидела в кресле с пледом и вспоминала, как десять лет назад, ещё с первым мужем, она уступила — сначала в мелочах, потом в главном. И в какой-то момент просто исчезла из своей же жизни.
«Не в этот раз», — подумала она.
На третий день она вернулась.
Дверь открыла Виктория. Она явно не ожидала.
— Ты уже?.. Мы думали, ты уехала. Алексей говорил, ты сорвалась.
Елена прошла мимо неё, молча. В коридоре — ещё больше вещей. Кто-то оставил конфеты прямо на её комоде. В ванной стояла розовая зубная щётка.
Когда мальчишки снова разбежались по коридору, один из них задел полку, и на пол глухо упала рамка с фотографией.
Это была фотография мамы Елены, единственная, что осталась после пожара.
Стекло разлетелось по полу, а фотография отлетела в сторону, задев ножку стула.
Елена наклонилась, подняла фотографию, осторожно стряхнула с неё осколки стекла. На секунду задержалась, глядя в лицо матери — чёрно-белое, чуть выцветшее, с мягкой улыбкой, которую она знала наизусть.
Потом выпрямилась, медленно, как будто тяжесть этой маленькой рамки тянула её вниз.
— Выходите, — сказала она, не глядя ни на Викторию, ни на Алексея. Голос был ровным, почти бесцветным, но внутри что-то дрожало. — Завтра. Максимум — послезавтра. Я так больше не могу. Не хочу. Не буду. Сумки свои собирайте — и на выход.
Виктория собиралась долго. Сначала — вещи детей: куртки, ботинки, пластмассовые машины. Потом пакеты с продуктами — и всё это с комментариями:
— Это я обратно к маме не повезу…
