Тетя Люба была женщиной необъятной, как в плане фигуры, так и в плане самомнения, и считала, что весь мир должен помнить о ее существовании. Лерочка, честно говоря, даже не знала, что у тети Любы день рождения, но Нина Степановна восприняла это как личное оскорбление.
— Валерия, ты что, совсем не уважаешь нашу семью? — голос свекрови в трубке дрожал от возмущения. — Люба к тебе как к родной, а ты даже не позвонила ей!
— Нина Степановна, я не знала, — оправдывалась Лерочка, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Глеб мне ничего не сказал.
— А ты должна сама интересоваться! — отрезала свекровь. — Ты же не чужая, ты в нашей семье теперь.
Лерочка хотела сказать, что в их семье она чувствует себя скорее как подсудимая, но промолчала. Вместо этого она пообещала позвонить тете Любе и даже, скрипя зубами, отправила ей букет через доставку. Но Нина Степановна уже затаила обиду, и с тех пор каждый разговор с ней начинался с упрека: «Ты опять, Валерия, что-то не так сделала».
С Ларисой Петровной дела обстояли не лучше. Однажды Лерочка решила устроить дома вечеринку — ничего грандиозного, просто несколько друзей, вино, сырная тарелка и музыка. Она даже предупредила соседей в подъездном чате, чтобы никто не возмущался. Но Лариса Петровна, конечно, не могла остаться в стороне. В десять вечера, когда гости только начали петь под гитару, в дверь постучали. Лерочка открыла и увидела соседку в халате, с лицом, как у инспектора налоговой.
— Валерия, вы что, не понимаете, что людям спать надо? — начала Лариса Петровна. — У меня внуку завтра в школу, а вы тут оргию устроили!
— Оргию? — Лерочка чуть не поперхнулась. — Лариса Петровна, у нас просто друзья, мы песни поем.
— Песни! — фыркнула соседка. — Это не песни, это кошачий концерт. Я уже вызвала участкового.
Участковый, к счастью, не приехал, но настроение было испорчено. Гости разошлись, а Лерочка осталась наедине с чувством, что ее жизнь — это какой-то абсурдный спектакль, где она играет роль вечной виноватой.
Шли месяцы, и Лерочка вдруг начала замечать, что Глеб стал чаще задерживаться на работе. Он объяснял это дедлайнами, но Лерочка чувствовала: что-то не так. Он стал реже смеяться над ее шутками, реже обнимать ее просто так, без повода. А однажды, вернувшись домой, она застала его за разговором с Ниной Степановной по громкой связи. Свекровь, как обычно, жаловалась:
— Глеб, сынок, ты же понимаешь, что Валерия тебя не ценит. Я же тебе говорила, выбирай жену с умом, а ты…
Лерочка замерла в коридоре. Глеб молчал, и это молчание резало ее, как нож. Она ожидала, что он возразит, скажет, что любит ее, что все это ерунда. Но он только вздохнул и сказал:
— Мам, давай не будем, а? Я устал.
Лерочка тихо прошла в спальню, закрыла дверь и впервые за долгое время заплакала. Не от обиды, а от какого-то странного, тягучего чувства, что она теряет что-то важное, и не знает, как это остановить.
