Она сделала уборку. Основательную, как мама учила — с выносом всех старых журналов, с протиркой плинтусов, с мытьём окон, несмотря на серость за стеклом.
К вечеру зазвонил телефон. Номер незнакомый.
— Вас беспокоят из нотариальной конторы. К нам сегодня приходила ваша тётка, Галина Васильевна. Хотела оспорить завещание. Мы, конечно, отказали — всё оформлено по закону. Но она упоминала возможность судебного иска.
Полина отключила телефон. Подошла к окну. На улице начинался дождь — не сильный, но с порывистым ветром. Ветки деревьев метались, как испуганные руки.
Она не боялась. Пусть подаёт. Пусть тратит деньги, время. Суд — не страшнее, чем смотреть в лицо смерти. А с этим она уже справилась.
Она пошла на кухню, поставила чайник. Подумала: надо бы наконец вымыть люстру. Мама бы смеялась: «Ну наконец-то!»
Пока чай закипал, она услышала шорох. Обернулась — но никого. И всё же: будто кто-то прошёл по коридору. Лёгкий шаг. Очень знакомый. Она улыбнулась.
— Мам, — тихо сказала она. — Я тут. Всё хорошо.
Через час пришла Лариса. Без предупреждения.
— Прости, что без звонка.
— Ничего. Я уже привыкла.
— У меня идея. Может, ты поедешь ко мне на выходные? Просто сменишь обстановку. У меня комната свободная, там телевизор, диван нормальный, интернет…
— Интернет, говоришь. Соблазняешь.
— Я серьёзно. Я подумала, что ты можешь с ума сойти тут одна.
— А вдруг это и неплохо? — пошутила она, но глаза сестры были серьёзны.
— Поехали, Поля. Хотя бы на пару дней.
Она посмотрела на квартиру. На мамин халат, висящий на двери. На кресло у окна. На чайник, который снова остывал.
— Ладно. Поехали. Только я с утра съезжу к ней. На кладбище. Потом — к тебе.
Лариса кивнула. Взяла её за руку. Стиснула. В этом было столько, сколько не было за все годы.
Они пили чай и вспоминали детство. Как мама не разрешала вешать мокрые полотенца на батарею. Как варила свой малиновый кисель и крошила в него сухари.
— Знаешь, — сказала Полина, — если бы не ты вчера, я бы вообще ни с кем не разговаривала.
— А если бы не ты, я бы так и осталась дура дурой.
— Мы обе были не правы.
— Были. Но, может, теперь будем иначе.
Они долго молчали. Просто сидели. И в этой тишине была не пустота. А начало.
Квартира изменилась. Мама осталась в ней — в фотографиях, в скатерти, в подоконнике с геранями, которые Полина теперь старательно поливала. Но воздух стал другой. Лёгкий. Чистый. Как будто дух самой мамы, наконец, отпустил.
Лариса приезжала каждую неделю. Привозила продукты, приносила новости, иногда просто сидела в кухне, слушая, как Полина читает вслух — теперь она это делала всерьёз, будто тренировалась на случай, если будет кому-нибудь читать в старости. Чехова, Бунина, мамин любимый «Вий».
Суд так и не состоялся. Галя несколько раз угрожала — письменно, по телефону, однажды даже пришла, но Полина была готова. Завещание, документы, копии — всё лежало в жёлтой папке на полке, как досье. Галя посмотрела в глаза — и ушла. Больше не появлялась.
