— Ну и ладно! Подумаешь! Ты думаешь, только ты такая умная? Да у меня… Да у меня…
— У тебя — мама, — перебила его Алена. — И чемодан. И моральные ценности.
Он открыл рот, хотел что-то сказать…, но так и не сказал.
А Лариса Петровна уже шипела:
— Я подам в суд. На моральный ущерб! За незаконное выселение моего сына! За оскорбления! За… за… за всё!
— Подавайте, — улыбнулась Алена. — Только знайте, что суды по выселению сожителей в России не выигрываются. Сожители — не собственники. А по закону собственник — один. Вот он. — Она помахала свидетельством. — Я.
И тут Виктор понял. По-настоящему понял.
Он шагнул к ней, попытался взять за руку.
— Лен… Ну чего мы… ну чего… Давай всё исправим. Ну правда. Ты же меня знаешь. Ты же понимаешь…
Алена выдернула руку.
— Виктор… — она посмотрела прямо ему в глаза, — ты знаешь, что самое страшное в этой ситуации?
— Что ты — никакой. Пустой. Понимаешь? Даже обидеться на тебя — не за что. Потому что тебя как личности — нет. Есть только мамино эхо.
Он отшатнулся. Лариса Петровна схватила его за локоть:
— Пошли, Витя. Нам тут не место. Мы люди приличные. В отличие от некоторых.
— Вот да! — Алена кивнула. — Намёк понят. Прощайте.
Четыре дня Алена мыла квартиру. Мыла буквально — с отбеливателем, с тряпками, с нервным смехом. Вымывала запах Ларисы Петровны, нервозность, свои бывшие иллюзии и бывшего мужика заодно.
На пятый день поехала на Мосфильмовскую.
Подъезд чистенький. Консьержка с прической из восьмидесятых, с чаем и семечками.
— К кому? — строго спросила она.
— К себе, — ответила Алена и впервые за долгое время почувствовала, как это приятно звучит.
Открыла дверь. Пустая, но просторная, светлая квартира. С видом на Москва-Сити. Тёте Наде явно было чем гордиться.
Она прошла в гостиную, открыла окна. Свежий воздух ворвался внутрь. Где-то внизу загудел трамвай.
— Ну что, девочка, — сказала она самой себе. — С чистого листа, ага?
«Ты будешь одна. Всегда. Никому такая не нужна.»
Номер — заблокирован. Но стиль — угадываемый.
Алена медленно набрала ответ.
«Спасибо. Именно об этом я и мечтала.»
И поставила блок на оба номера. На все номера прошлого.
Потом сняла цепочку с шеи. Ту, что когда-то подарил Витя.
— На помойку, — сказала она. — Срок годности — истёк.
И вышла. В свою новую жизнь. Без бетонных штор, списков покупок и людей, которые путают любовь с удочкой и поводком.
