Конечно, понимаю, подумала Наталья. Ещё бы не понимать. Мой дом — теперь пункт временного размещения с режимом стиральной машины, бессонными ночами и фразами «а у вас есть что-нибудь пожевать без глютена?»
В прихожей послышался смех и шорох кастрюль.
— Натаха! Привет! У тебя тут так светло — как в рекламе! А кухня где? Я с собой привезла… у тебя, помнишь, в прошлый раз кислый был…
Наталья глубоко вдохнула. И не потому что хотелось дышать.
— Кухня там же, где и всегда, Светлана. Возле здравого смысла. Которого вы все не нашли.
Виктор хихикнул. Молниеносно. Как в детстве — и сразу понял, что зря. Наталья смотрела на него, как на мягкую игрушку, из которой давно вынули опилки.
— Ну вы тут располагайтесь, — сказала она. — А я подумаю, где бы мне пожить… недельку. Или месяц. Как пойдёт.
Тем временем Антонина Павловна уже достала свой тюль. С любовью. Как невеста фату.
— Наташенька, а ты не против, если я повешу шторки? Эти… какие-то унылые. Энергии в доме — ни капли.
— Я не против, Антонина Павловна, — улыбнулась Наталья. — Особенно если начнёте с того, что повесите их себе на голову.
Молчание повисло тяжёлое. Даже холодильник замолк. Даже ложки замерли.
Наталья пошла в спальню. Её спальню. Пока ещё.
За дверью она услышала, как Виктор тихо говорит:
— Она устаёт. Её надо понять. Это временно. Всё наладится.
Временно. Это слово — как старая жвачка. Вечно под языком. И всё никак не проглотишь.
Она села на кровать. Под ней стоял чемодан. Тот самый. Ещё из той жизни, где не было ни Антонины Павловны, ни кастрюль с характером. Чемодан был маленький, но вместительный. Интересно — влезут ли туда принципы?
Над ней был потолок. Белый. Ровный. Чужой.
До замужества она была у себя. И сейчас вроде бы у себя. Только теперь — здесь живут они. С борщом, с тюлем, с комментариями.
Пора менять диспозицию.
Но пока — она здесь. В комнате. Со своей кроватью, своим чемоданом и бесшумным планом.
Началось это, как всегда, с ерунды, которую никто не считал важной. Но всё-то начинается с ерунды. Особенно бедствия.
Наталья вышла на кухню в шесть сорок пять — с той единственной целью, что ещё удерживала её от полной утраты интереса к жизни: налить себе кофе. В халате, с одним носком и мутной головой, она надеялась, что если не Бог, то хотя бы комета стерла с лица земли этот многоквартирный дом вместе со Светкой, Антониной Павловной и — на всякий случай — Виктором.
Но первыми в глаза ей ударили тапки. Пушистые, лиловые, с зайцами. Не её.
Светлана стояла у кофеварки в её халате, её тапках и с телефоном у уха. Пела. На всю кухню, во весь голос, с трагедией в голосе и дрожью в подбородке: «Младшая сестра, ты мне не подруга…» — голосом, как будто всю жизнь прожила в опере.
— Утро доброе, Натаха, — Светка ей подмигнула. — У тебя фильтр в кофеварке забит — я туда свой порошок залила, не страшно, да? А то твой кофе — как дождевая лужа у остановки.
