Мелочь. Но Вера была из тех, кто всегда знает, где что лежит. Тем более — в доме, где никто, кроме неё, не жил.
Она нашла её — на кухне. У окна.
Она не стала звонить в полицию. Сама себе объяснила: «Наверное, сама туда положила». Устала. Плохо спала.
Но через день — исчез пакет с молоком. Она точно покупала. Помнила, как ставила в холодильник. А утром — пусто.
Она снова заперла дверь. Перепроверила окно в туалете — оно было слегка приоткрыто.
Не могла вспомнить: сама ли оставила?
Смутное беспокойство начало превращаться в зуд под кожей. Невыносимое ощущение, будто кто-то знает её привычки. Знает, когда она засыпает. Когда выходит в магазин. Какие тапочки надевает утром.
И каждый вечер — тот же сон.
Она лежит на полу. А он стоит. Смотрит.
И только однажды — в этом сне — он сказал:
____________________________________
Это случилось вечером, на пятнадцатый день после похорон.
Она стояла у раковины, мыла чашку. Обычная рутина. Радио бубнит на фоне, старый выпуск, кажется, с кем-то из докторов. Говорили про память, про травмы, про то, как мозг защищается от непереносимого.
И вдруг — стук в окно.
Лёгкий. Одноразовый. Как будто ногтем по стеклу.
Она жила на третьем. Под окнами — дерево, старая яблоня, но даже если кто-то и залез, что ему нужно?
Она выключила свет в кухне. Прижалась к стене. Тишина.
Потом всё-таки решилась — подошла к окну.
Сначала показалось, что никого. Но в тусклом уличном свете, где фонарь мерцал, было что-то на стекле. След.
Она трясущимися пальцами включила фонарик телефона и направила на окно.
На стекле — отпечатки. Как будто кто-то прижал ладонь изнутри. Но она точно была внутри. Она точно одна.
Вера отпрянула. Захлопнула окно. Задернула шторы.
— Ларис, он здесь. Он… он что-то делает.
— Не знаю. Но он знает, где я. Он… он уже внутри.
Сестра замолчала. Потом сказала:
— Слушай… мне Артём сегодня звонил.
— Да. Но он… он не просил ничего. Только спросил: «Мама ещё живёт в той же квартире?»
Вера закрыла все замки. Даже засунула стул под дверную ручку. В ту ночь не спала совсем.
А наутро — на столе лежала чашка. Та самая, из которой Пётр пил по утрам. Её давно не доставали. Она стояла на верхней полке. Вера точно помнила. Потому что не могла до неё дотянуться.
________________________________
Через день после инцидента с чашкой ей позвонили.
Номер не определился.
Голос на том конце был знакомым. Слишком знакомым. Сын.
— Мама, это я. Пауза. — Я… не знал, что так получится. Я… Я просто хотел, чтобы он исчез.
Вера прижала трубку к уху. Села. — Что ты несёшь?
— Он был монстром, мам. Ты же знаешь. Только молчала. — Я… — Я пытался остановить. Но он всё равно оставался в доме. Даже мёртвым.
Вера не поняла, что это значит.
— Где ты? Ты… Ты же не пришёл даже на похороны!
— Потому что я уже был там. За день до.
Пауза. Пауза, в которую могла бы втиснуться вся их общая жизнь.
— Он не ушёл, мам. Он остался. В зеркале. В шагах по коридору. В тени на лестнице. В чашке на верхней полке.
Она не знала, плачет ли или смеётся. Может, сходит с ума.
