Судья оказалась женщина в возрасте — с острым носом, как у стервятника, и глазами, которые прожигают тебя до трусов.
— Итак, у нас иск от Гавриловой Людмилы Петровны к Гавриловой Анне Викторовне о признании доли в праве собственности. Прошу стороны представиться.
— Гаврилова Анна. Квартира — моя. Ремонт — мой. Мужик, увы, тоже был мой. — Анна скрестила руки на груди.
— Гаврилова Людмила Петровна. Я… мать! Я вложила в эту квартиру больше, чем она в свои губы!
Судья недобро прищурилась:
— Губы оставим в покое. По сути, пожалуйста.
Началось шоу. Людмила Петровна выкатила тетрадь, где в столбик были расписаны «помощи» сыну: деньги на холодильник в 2008-м, пылесос в 2011-м, и даже покупка штор (да-да, она сказала это, а судья скривилась, будто ей плеснули уксуса в чай).
Анна хотела заржать, но сдержалась.
— Может, ещё и памперсы за младенчество припишем? — съязвила она. — Вы же тогда его тоже обеспечивали?
— Ты неблагодарная дрянь, — прошипела свекровь. — Я тебе сына отдала, а ты…
— Отдали? Как мясо на рынке? Сдачи не будет!
Алексей вздохнул. Поднялся. Судья глянула строго:
— Вы хотите выступить как свидетель?
— Да. Хочу кое-что сказать.
Анна напряглась. Внутри всё зажглось ледяным огнём. Сейчас начнётся. Сейчас он скажет, что мать права, что доля принадлежит им, и она, Анна, пусть катится со своими обоями к чёрту.
— Ваша честь. Квартира принадлежит Анне. Она её купила до брака. Все ремонты, техника, мебель — это её деньги. Мать действительно иногда помогала…, но это были подарки. Не инвестиции. Я подтверждаю — у неё нет доли. Иметь её не может.
Людмила Петровна как будто получила пощёчину. Потом вторую. Потом башкой по батарее. Она побелела, как шпаклёвка в ванной.
— Ты что несёшь?! — завизжала она. — Ты мать предаёшь ради этой…!
— Ради справедливости, — спокойно сказал Алексей. — И ради себя. Потому что я устал. Устал быть между вами. Устал жить, как тряпка. Она не твоя собственность. И я — тоже.
Анна медленно повернула к нему голову. Он говорил по-настоящему. Не как подкаблучник, а как мужик, который вдруг вспомнил, что у него есть хребет.
— Принято. Заседание окончено. Иск отклонён.
Выходили молча. У здания Людмила Петровна подскочила к сыну и, не стесняясь публики, отвесила ему пощёчину.
— Это тебе за предательство!
— Поздно, мама. Я вырос.
Она ушла, сжав губы, как дверной уплотнитель. На каблуках по лужам, по грязи, по собственному эго.
— Ты зачем это сделал? — спросила Анна, когда они остались вдвоём.
— Потому что ты была права. Потому что я — мудак. Потому что, может быть, когда ты однажды проснёшься и вспомнишь про меня, ты уже не будешь меня ненавидеть.
Она смотрела на него долго. Ветер дергал волосы, было холодно, грязно, мерзко — но внутри стало неожиданно тихо. Не тепло. Просто — тихо.
— Ты сильно заплатил?
— Мне больше негде жить. Мама выгнала. И, кажется, уволила с работы — она же у нас в совете директоров.
— Ну ничего. У меня ремонт. Там свободная комната есть. Поживёшь в пыли, как я в твоей нерешительности. Будем квиты.
