Она взяла Марину за руку. Ладошка была теплая, липкая от карамельки, но в тот момент — самое живое, что Марина чувствовала за долгое время. В голове вдруг всплыл образ — забытый, тусклый — того, кто был бы… Ребенка, которого она не решилась родить. И вместе с ним — старая боль. Но сейчас — не как удар, а как мягкий укол.
Марина сжала детскую ладонь в ответ.
— Спасибо, Поля. Ты мне сегодня помогла.
— А ты мне. Папа меньше грустит, когда ты рядом.
Позже, когда они сидели на скамейке, а Полина сосредоточенно раскладывала листья по цвету, Марина сказала:
— Она многое чувствует. Глубже, чем многие взрослые.
— Да, — кивнул Олег, — иногда даже страшно. Говорит прямо, смотрит вглубь. Катя всегда говорила: «Поля — как лакмус». С ней не скроешь, что внутри.
Он посмотрел на Марину:
— А вы… будто впервые позволили себя тронуть.
— Наверное, да. Я даже не знала, что во мне это еще есть.
Они помолчали. Полина вдруг громко сказала:
— А давайте завтра вместе рисовать! У меня есть фломастеры и большие листы!
— Никак, — сказал Олег, — вы уже в команде.
— Тогда предупреждаю: рисую плохо.
— Главное — не рисовать грусть, — сказала Полина.
Они еще немного постояли у выхода из парка, перекинулись парой слов — ни к чему не обязывающих, потом разошлись. Холод немного усилился, на асфальте замерзали лужи.
В пути домой Марина почти не думала. Ни о чем конкретном. Просто слышала, как хрустит тонкий лед в лужах, под ее шагами.
Дома было тихо. Не та тишина, что умиротворяет, а та, в которой слышно, как гудит холодильник и скрипит пол под ногами. Марина включила только ночник на кухне — желтый, теплый свет не резал глаза.
Пальто бросила на стул, шарф — рядом. Сапоги остались у порога. Все по привычке. Автоматом.
Она достала стакан, налила воды. Сделала пару глотков и осталась стоять у раковины, глядя в окно. Вечерняя морось превратилась в ледяную пленку на карнизе. На фоне темноты возникло детское лицо — округлое, серьезное, с чуть вздернутым носом. И — голос. Без нажима, без оценки. Просто вопрос.
И не требовался ответ — он и так был очевиден.
Она прошла в комнату, села на край дивана, стянула волосы в небрежный пучок. В теле — усталость, но не от прогулки, не от холода. Усталость старая, глубокая.
Мысли соскальзывали в прошлое — как будто кто-то пролистал старый альбом наугад. Неудачные свидания, вечера в полутьме, кто-то рядом — но не близко. Слова поддержки, сказанные автоматически. И то, чего она почти никому не рассказывала.
Ей было восемнадцать. Маленькая кухня в общежитии, запах хлорки, ком в горле и телефон, на сутки в тишине. И четкое, невозможное ощущение: «Я не справлюсь. Лучше — так». Она давно это не вспоминала. Не хотела. Или, скорее, научилась обходить. И все же — почему сегодня эта память снова встала перед ней? Марина закрыла лицо ладонями. Все это время она жила как будто вполсилы — ничего не рушила, но и ничего не строила. И каждый раз, когда что-то начиналось, внутри отзывался страх. Вдруг снова придется выбирать. Вдруг снова не получится.
