— Да ты не дура. Просто… просто не вовремя стала умной. Но лучше поздно, чем в Геленджике.
Они засмеялись. Смех был нервный, но живой. Живее, чем вся её семейная жизнь за последние два года.
Поздно ночью пришла СМС от Алексея:
«Я не понимаю, зачем ты всё так усложняешь. Мы могли бы договориться. Мама плачет. Вернись.»
Марина перечитала раз пять. Потом просто удалила. Без ответа. Без сожаления.
За окном дождь шёл полосами, по стеклу скатывались капли — как воспоминания, которые уже не остановить, но можно не пускать обратно в дом.
Марина не вернулась. Ни через день, ни через неделю. Даже когда уволилась продавщица, даже когда накрылся бойлер в кафе, даже когда ей позвонил сам владелец помещения и вкрадчиво поинтересовался: «А вы точно продолжаете работать, или мы ищем других арендаторов?» — она всё равно не пошла домой.
Дом перестал быть домом. Дом — это там, где тебя не просят пожертвовать собой ради чужого комфорта.
В кафе работали втроём. С утра до ночи. Она, Лена и студент-практикант Вадим. Вадим был безотказный, делал всё, что скажешь, и даже предлагал мыть полы в два часа ночи.
— Ты бы лучше спал по ночам, а не героизмом занимался, — сказала Марина на третий день, когда застала его в кладовке с шваброй и глазами, как у совы.
— Я высыпаюсь! — бодро соврал он и чихнул. — Просто у вас тут так душевно… Я у тёти живу, а у неё собаки. Пять. И одна в депрессии. Лает всю ночь.
Марина хмыкнула. Мир как будто снова становился живым. Люди с депрессией, собаки, тесто, от которого всё в муке, кофе, что бодрит хуже скандала.
И только иногда по вечерам она листала старые фото. Свадьба. Алексей в костюме, улыбается в камеру. Она в платье без фаты, но с пирожным в руках — вместо букета. Тогда всё казалось простым. Тогда казалось, что они — команда.
А потом в команду вмешалась Нина Михайловна. И началось.
Они всё же встретились. В один пасмурный вторник, когда Марина как раз шла на закупку упаковки. Возле рынка. Алексей стоял у перехода, одетый как обычно — джинсы, ветровка, руки в карманы.
— Марин… — тихо сказал он, едва она подошла. — Нам надо поговорить.
— Поздно. Мы уже наговорились.
— Я не про то. Я… мама заболела.
Марина закатила глаза:
— Алексей, я тебя прошу. Не начинай с манипуляций.
— Это не манипуляция! — Он шагнул ближе, голос дрогнул. — У неё высокое давление, её увозили на скорой. Она спрашивает тебя. Говорит, ты была не права, но ей плохо одной.
— Она не одна. У неё есть ты.
— Да я… Я и есть один, Марина. Я не умею без тебя. Я не умею всё тянуть. Ты была мотором, а я… я просто ехал рядом.
Марина вздохнула. На секунду её пробило жалостью. Он действительно выглядел жалко: щетина, потухшие глаза, руки мнут подол куртки, как мальчик перед выговором.
— Леш, — она сказала мягко, — мотор не может быть у вас с мамой в багажнике. Я тянула всё. Бизнес, дом, вас двоих. А ты даже не заметил, когда я устала.
— Я заметил. Но поздно, — тихо сказал он. — Я правда всё испортил?
— Нет. Мы оба допустили, чтобы это испортилось. Но я больше чинить не хочу.
