— Завтра поедем к нотариусу и оформим дарственную на мою долю. Половину. Это будет справедливо, — он говорил уверенно, видимо, хорошо отрепетировав эту речь. — Мама уже узнала, какие документы нужны. Она даже нотариуса нашла, своего знакомого. Говорит, сделает всё быстро и недорого. Вот оно. Картина прояснилась окончательно. Валентина Петровна, моя свекровь, которая с первого дня нашего знакомства смотрела на меня как на временное явление в жизни своего драгоценного сына, решила действовать. И использовала для этого самое эффективное оружие — материнское влияние на слабохарактерного сына.
Я встала, подошла к перилам веранды и посмотрела на сад. Яблони, которые сажал ещё мой дед, уже отцвели, и маленькие зелёные яблочки виднелись среди листвы. Грядки, которые я каждую весну засаживала помидорами и огурцами. Старая беседка, где мы с бабушкой пили чай летними вечерами. И этот человек, мой муж, хочет, чтобы я просто так отдала ему половину всего этого?
— Нет, — сказала я, не оборачиваясь.
— Что значит «нет»? — в голосе Павла появились нотки возмущения.
— Это значит, что я не буду переписывать дачу. Ни половину, ни четверть, ни один квадратный метр. Это моё наследство, моя память о дедушке, и я не собираюсь делить её с человеком, который видит в ней только недвижимость.
Я обернулась и увидела, как лицо Павла меняется. Растерянность сменилась злостью, потом обидой, и наконец — холодной решимостью.
— Ах, так? — он встал, и стул под ним жалобно скрипнул. — Значит, я для тебя чужой человек? Значит, забор я чинил зря? И крышу в бане?
— Павел, ты починил три доски в заборе и прибил один лист шифера. За это ты хочешь получить половину дачи стоимостью в несколько миллионов? Не слишком ли дорого ты себя ценишь?
Он сжал кулаки, и я на секунду испугалась, что он ударит меня. Но нет, Павел был не из тех, кто распускает руки. Он был из тех, кто бьёт словами.
— Да ты просто жадная! Вцепилась в свою дачу, как собака в кость! Мама была права — ты меня никогда не любила! Ты вышла замуж только чтобы не остаться старой девой!
Слова били больно, но я стояла прямо, не позволяя себе показать, как они ранят. Я смотрела на человека, с которым прожила почти год, и не узнавала его. Где тот заботливый, внимательный Павел, который ухаживал за мной? Который приносил цветы и читал стихи? Неужели всё это было игрой, маской, за которой скрывался мелкий, жадный человечек, управляемый властной мамашей?
— Знаешь что, Павел? Поезжай-ка ты к своей маме. Пусть она тебя утешит, погладит по головке, скажет, какой ты хороший, а жена у тебя плохая. А я пока подумаю, нужен ли мне вообще такой муж.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже уходила в дом. За спиной я слышала, как он что-то кричит про неблагодарность, про то, что я пожалею, что мама предупреждала его не связываться со мной. Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, руки дрожали, но внутри была странная пустота. Не боль, не обида — просто пустота.
