Через пару дней она услышала, что Люда слегла. «Нервы», — сказала её мать по телефону. «Капельницы, давление, сердечко шалит». И да — виновата, конечно же, Вика. Потому что «добила женщину», «отказала в помощи», «у неё сердце не железное, в конце концов».
Вика шла домой после работы и думала: а что, если Люда и правда умрёт? И последние её слова — это обвинения, крики, «ты эгоистка»?
Села на скамейку у подъезда. Рядом сидел подросток, ел чипсы, слушал что-то в наушниках. Молодой, нахальный, в свитшоте с надписью «Not today, Satan». И Вика вдруг подумала: а что, если это и есть жизнь? Не быть удобной. Не спасать всех. А сказать — не сегодня. Не в этот раз. Не мне.
Позже она всё-таки поехала к Люде. В больницу.
Тётка лежала, бледная, но по-прежнему с выражением «да вы все мне должны».
— Здрасьте, — сказала Вика, входя. — Не умираем пока?
— Я уже умерла. В душе, — с достоинством сказала Люда. — Когда ты решила, что тебе родня — не родня.
— Я решила, что у меня есть право на свою жизнь. Это не одно и то же.
Молчание. Только капельница тихо цокала.
— Я думала, — вдруг сказала Люда. — Что ты будешь другой. Мягкой. Как твоя мать. А ты — железная. Как этот твой отец. Всегда с презрением смотрела на таких. А теперь вот лежу — и думаю: может, в этом что-то и есть.
Уходя, она остановилась в дверях.
— Я не железная, Люда. Я просто устала быть податливой.
Через неделю Люду выписали. Она больше не звонила. Толик всё ещё писал короткие сообщения. Иногда даже звонил — просто спросить, как дела.
А Вика снова сидела в кресле. С книгой. С тишиной. С внутренней уверенностью, что она — хозяйка не только квартиры, но и своей жизни.
Она не стала святой. Не спасла всех. Не объединила семью на Рождество.
Но она отстояла себя.
И пусть кровь — не вода.
Но вода, как известно, тоже умеет точить камень. Особенно если капает в одно и то же место.
И сегодня — капала она.
