Не сильно, но резко. От удивления та отступила назад, ударившись спиной о дверной косяк. Несильно. Но хватило.
— Вы что, с ума сошли?! — выдохнула она.
— А ты думала, я тебя не трону? — в голосе свекрови теперь была не злоба. Обида. Злая, с гнильцой. — Ты, значит, трогаешь меня словами каждый день, а мне только смотреть, как ты глаза закатываешь?
— Вы реально думаете, что это нормально? — Оксана выпрямилась. — Что взрослые женщины дерутся в прихожей? У меня бабушка так делала — но ей было девяносто и она уже путала людей с персонажами сериала.
Ольга Петровна снова шагнула ближе. В глазах — злость. Таявшая неделями.
— Ты не женщина. Ты эгоистка. Удобная, пока тебя хвалят. А как только кто-то — не по нотам, сразу нос воротишь. Ты, милая, не знаешь, что такое настоящая семья. Где за мужем — как за каменной стеной. А не наоборот.
— За какой стеной? — голос Оксаны дрогнул. — Он третий день в душ не заходит. Я за ним убираю, кормлю, глажу рубашки, слушаю, как у него «плохой день». А он мне — «не сейчас, потом, не вмешивайся». Это стена, по-вашему?
— Ты его давишь, Оксаночка. Душишь. Вот и сбегает в себя.
— А вы? — Оксана резко подняла подбородок. — Вы что делаете? Вы сюда приехали, потому что вас из родного города все уже по очереди терпеть перестали. Сын — последний ваш шанс чувствовать себя нужной. Только он — мой муж. А не жилец вашей гордости!
И тут в комнату вошёл Андрей.
Он стоял с открытым ртом. Будто снова не в теме.
— Что тут происходит? Мам, что ты сделала?
— Она меня довела, Андрей! — Ольга Петровна разрыдалась, упав на кресло, как актриса провинциального театра. — Она сказала, что я не мать. Что я чужая!
— Я этого не говорила, — сквозь зубы произнесла Оксана. — Но да, вы мне — чужая. Я больше не собираюсь делать вид, что мы — семья. У нас ничего общего. Ни вкусов. Ни понимания. Ни уважения. Особенно — уважения.
— Ты чего добиваешься? — Андрей подошёл ближе. — Скандала? Чтобы я выбрал между вами?
— Я добиваюсь, чтобы ты хотя бы один раз встал на сторону человека, с которым живёшь. С которым делишь быт, тревоги, утро и ночь. А не прячешься, как мышь под плинтусом.
Андрей опустил глаза.
— А я — твоя жена. Пока ещё. — Оксана повернулась к нему. — Но, похоже, недолго.
Молчание повисло в комнате, как плохой запах после гари. Тяжёлое. Жирное. Липкое.
— Так и скажи: ты хочешь, чтобы мы уехали? — Ольга Петровна вскинулась с кресла. — Мы с сыном уйдём. Оставим тебя тут, с твоей гордостью и аллергией. Только запомни: ты потом сама пожалеешь.
— Я уже не жалею. — Голос Оксаны стал каким-то чужим. Глухим. — И да. Я хочу, чтобы вы оба ушли. Сегодня.
— У нас нет денег на съём, — пробормотал Андрей. — Мамина квартира сдана, ты же знаешь…
— Ничего, — Оксана направилась в спальню. — С меня хватит. Найдёте. Или на дачу. Или к друзьям. У тебя их, вроде, много в телефоне.
Она достала из шкафа сумку. Чёрную, кожаную. Ту самую, которую купила ещё до брака, когда получила первую учительскую премию.
— Что ты делаешь? — Андрей смотрел, как она складывает свои вещи.
