— Я даю вам ночь. До утра. Потом меня тут не будет. Или вас.
— К подруге. В Каменское. На диване посплю. Стиралка у неё работает, обедами не швыряется, и с капустой — полный порядок. Никто не травит.
— Глупо было молчать. Всё остальное — попытка выжить.
Она вышла в коридор, на ходу надевая кеды. Ольга Петровна что-то бубнила сзади — но Оксана уже не слышала. Ушёл фильтр. Отключилась боль.
Осталось только ощущение: я — выбираю себя.
И в этом выборе — не вина. Свобода.
— Всё, я выхожу, — голос подруги звучал из телефона, пока Оксана стояла у подъезда с тяжёлой сумкой в руке. — Десять минут и я на остановке. Ты держишься?
— А куда деваться? — Оксана усмехнулась. — Сломалась — почини себя сама. Никто не чинит чужих.
— Ты уверена, что не хочешь передумать? — тихо спросила подруга. — Мало ли. Всё-таки муж…
— Подруга, — Оксана опёрлась спиной о серую бетонную стену. — Муж — это партнёр. А не охранник у мамы. Я устала жить в треугольнике, где два угла острые, а я — прокладка.
Телефон замолчал. Только в динамике слышно было, как по другую сторону дула вечерняя прохлада и шуршали её шаги.
Оксана посмотрела на окна своей квартиры. В кухне горел свет. Там они, наверное, сидят — он пьёт чай, мама рассказывает, как «эта истеричка» сорвалась.
На миг защемило в груди.
Неужели всё? Неужели вот так — поставить точку, без крика, без сцены с разбитой чашкой?
Хотя… сцены уже были.
К утру она вернулась. Квартиру не покидали. В прихожей стояли те же ботинки, аккуратно сдвинутые. В спальне — его рубашка на стуле.
Андрей спал на диване. Свет был выключен. Но не темно — рассвет с улицы пролезал в комнату, как нежеланный гость. Оксана стояла в дверях. Смотрела.
Он был всё тот же. Ресницы, щетина, складка между бровей — даже во сне напряжён. Только теперь она видела: он — не её. И, наверное, никогда и не был.
Она прошла на кухню. Закипятила воду. Не шумела. Просто варила себе овсянку. Без сахара. Без соли. Просто чтобы что-то было в желудке, пока сердце разбирает остатки того, что называлось «жизнь».
Вошёл Андрей. Мятый, сонный. Сел.
— Я не думал, что ты серьёзно. То есть… что ты правда уйдёшь.
— Я и не ушла. Пока. — Она подала ему чашку. — Чай. Заварка старая, зато без яда.
Он не улыбнулся. Только смотрел. Словно пытался прочитать между строк то, что давно было написано крупными буквами.
— Мамы нет, — тихо сказал он. — Уехала рано утром. К сестре, в Харьков. Я ей билет купил.
— Как благородно. — Она опустила глаза. — А теперь?
— Не знаю. Я не хотел, чтобы всё так получилось. Просто… не умею я в это. В разборки. Мне проще промолчать.
— Молчание — это тоже выбор, Андрей.
Он не ответил. Только потёр лицо ладонями. Потом встал, подошёл к окну.
— Я не хочу тебя терять, Оксана. Правда. Но я не знаю, как быть. Ты сильная, ты всегда всё знаешь. А я…
— А ты привык, что за тебя решают. — Она отставила чашку. — Сначала мама, потом — я. Всё понятно. Но я больше не хочу быть в этом раскладе.
— То есть ты всё-таки уходишь?
