Я убирала посуду и поймала себя на мысли, что снова хожу по кругу: готовить-мыть-убирать-смотреть на часы… Смысл этой рутины ускользал. Сколько раз я обещала себе: нужно жить иначе! Но снова и снова возвращалась в этот замкнутый мирок, где все кажется чужим.
— Лен… — муж оторвался от экрана. — Мать просила зайти к ней вечером, там что-то с лекарствами.
Вот оно.
Лекарства — это словно пропуск в наш семейный уклад: все знают, кто этим займется, и никто не сомневается, что это буду я.
Я кивнула, подумав про себя:
«А когда мы купим лекарства для меня? Для души…»
Весь день я была как в тумане. На работе — незнакомые лица, чужие вопросы.
«Елена Витальевна, не могли бы вы задержаться?
Елена Витальевна, а отчет…
Елена Витальевна…»
Словно я не человек, а функция.
В чем смысл?
Автобус вез меня домой среди однообразных угрюмых лиц. За окном кленовая листва трепетала на ветру, словно махала мне:
«Посмотри, можно жить по-другому…
Беги!»
Но что-то крепко держало на месте.
Страх? Инерция? Привычка?
Вечером я зашла к Раисе Ивановне. Она встретила меня как всегда — с ворчанием и одышкой, полулежала у окна в своей старой кофте.
— Ну чего пришла, как будто тебя звали… Полки протри, а то опять все в пыли! — голос у нее хриплый, но слова колкие.
Я молча взяла тряпку.
Через несколько минут я словно растворилась в воздухе: я есть, но меня как будто нет. В такие моменты легче всего потерять себя — постепенно, слово за словом, день за днем.
— Сходи, возьми в шкафу банку варенья, своему принеси, у тебя все равно дома ничего своего нет… — и снова тень усмешки.
Я вдруг поймала себя на вопросе:
«Зачем я здесь?
Почему мой дом — не мой?
Я — не я…»
Дома было тихо и темно. Павел уже досмотрел футбол, ругался на кого-то в телевизоре, а я ходила из комнаты в комнату, чувствуя, как что-то во мне ломается. Словно стою на краю пропасти, и достаточно одного шага, чтобы исчезнуть.
Я резко остановилась посреди коридора. В зеркале — уставшая, бледная женщина с растрепанными волосами. Я провела рукой по лицу, словно увидела себя впервые.
Вот она — невидимая. Вот она — чужая.
Не знаю, сколько я простояла перед зеркалом.
Где-то рядом шумел телевизор, за окном ветер бился в окно. Я стояла, и во мне поднималась — злость. Не яркая, не яростная.
А тихая злость, как зимний наст: твердая, хрустящая под ногами, режет до крови, если оступишься.
«Нужно что-то менять.
Хотя бы внутри себя,
если уж ничего не изменить вокруг.»
А может, и снаружи?
Вот так умирает прошлая жизнь. Не от взрыва, а от маленьких, незаметных трещин, которые никто не замечает, кроме тебя самой.
Я устала. Но в голове впервые за долгое время возник вопрос:
«А что, если попробовать?
Может, я еще что-то могу изменить…
или вернуть?»
***
