Поздней ночью, лёжа на диване, я вспоминала лицо Лидии Петровны. Её глаза — словно узкие щёлочки, но сколько в них тепла — больше, чем во всей нашей квартире.
Я спросила себя — впервые честно: «А если уехать? Оставить всё… Смогла бы? Хватит ли у меня смелости?»
Ответа не было. Но не было и страха.
Я пообещала себе: хотя бы маленький шаг, каждый день, но только — для себя.
— Может, делом займёшься? — вспомнилась мне вечерняя фраза свекрови. А может, настоящим делом было бы заняться собой?
Утром я убрала с глаз поднос для пирогов, села за стол с чистым листом бумаги… И впервые за долгое время попыталась написать о себе. Тихо, ни для кого — только для себя. Рука дрожала, но слова начали складываться. Внутри становилось светлее.
Так начинается новая жизнь — не с переезда, не с истерики, а с одного маленького слова «Я».
Я не знала, куда это меня приведёт. Но уже не хотела возвращаться — туда, где меня нет.
***
Каждый новый день ощущался как неспешное пробуждение от долгого зимнего сна. Мое внимание привлекали необычные мелочи: солнечный зайчик на кухонном окне, искренний смех в ответ на шутку коллеги, даже жест Павла, когда он, забыв ключи, просил прощения за свою забывчивость.
Я словно заново училась жить, делая что-то для себя, а не только для других.
Вечера часто проводила в парке. Иногда в компании Лидии Петровны, а порой в одиночестве. В кармане всегда была записная книжка, и я вдруг снова начала писать: обрывки мыслей, стихи, даже незаконченный рассказ.
Слова приходили не сразу, словно боясь: «А можно ли? Получится ли? Не слишком ли поздно?»
«А не слишком ли поздно жить для себя?» — этот вопрос постоянно звучал в моей голове.
Свекровь отреагировала на перемены с присущей ей хваткой.
— Ты что, Лен, влюбилась, что ли? — спросила она, в ее голосе слышалась строгость, но и доля иронии.
Я сглотнула, не выдержав, спросила:
— В кого? В себя, наверное.
Раиса Ивановна фыркнула, назвала меня «философом» и закатила глаза. Но в ее взгляде промелькнули: растерянность? Обида? Страх перед изменениями?
Муж заметил, что я стала позже возвращаться домой и меньше участвовать в его разговорах «о жизни». Однажды даже попытался поговорить по душам:
— Ты не заболела, Лен? Ты какая-то странная… — его голос звучал устало и отстраненно.
— Я просто немного устала быть домохозяйкой… Хочу почувствовать себя живым человеком.
Последовала неловкая тишина. Его лицо было словно застывшая маска. Я знала, что подобные вещи наши мужчины не умеют слышать — им страшно, некомфортно, и сразу навешивается ярлык «капризной бабы».
А мне было удивительно легко… и немного страшно. Словно я ступила на тонкий лед, который вот-вот проломится.
Но самым сложным оказалось говорить не с мужем, а с самой собой. Я осознала, сколько лет жила в состоянии внутренней глухоты. Сколько раз запрещала себе просить, мечтать, жаловаться и даже радоваться.
Однажды вечером я набралась смелости и позвонила своей школьной подруге, той самой, что жила далеко в другом городе.
