— У нас тут все немного не в себе, — сказала она мне в первый день. — Но не бойтесь, у каждого свои секреты.
Первая моя картина получилась неровной, размытой, но — живой. На ней было синее небо и тонкая тропинка, уходящая вдаль. Все засмеялись, а я чуть не заплакала от гордости.
Теперь вечерами я ходила на занятия, возвращалась уставшей, но счастливой. В душе зажёгся новый, тёплый свет.
— Ну ты и даёшь, — хмыкала Лидия Петровна, — рисуешь, пишешь, скоро в космос полетишь…
— А может, и полечу, — смеялась я в ответ.
Мы обменивались новостями, обсуждали книги и рецепты пирогов. Я чувствовала, что она рада за меня, даже немного завидует моей новообретённой свободе.
Павел всё чаще уходил в себя, иногда с горечью, иногда с детским страхом.
Однажды вечером он сказал, глядя в сторону:
— Я не знаю, что с тобой делать…
— Может, попробуешь поговорить, а не чинить?
Он молчал. Ему было больно, а мне — немного жаль нас обоих. Жизнь не учит нас взрослым разговорам, особенно когда кажется, что всё друг о друге давно известно.
Иногда меня накрывала волна прошлой боли. Почему столько лет ушло на то, чтобы стать собой? Почему я позволяла себя уничтожать?
Я плакала и писала стихи, плакала и рисовала своё небо красками.
Получалось по-разному, но я была жива.
Однажды весной после занятий я вернулась на скамейку, где всё началось. Села, закрыла глаза и вдруг услышала внутри себя вопрос:
«Елена, если бы ты могла вернуться назад, ты бы снова стала прежней?»
Я не смогла бы.
Потому что теперь я была собой. Пусть даже с разбитым сердцем, усталыми руками и страхом в душе, но живая.
Дом остался прежним, но внутри меня вырос сад свободы, и пусть в нём растут даже сорняки — они мои.
***
Лето ворвалось в жизнь неожиданно. Будто кто-то раскрашивал серые будни яркими красками, добавляя солнечный свет, разнообразие оттенков и зной. Двор наполнился ароматом сирени и тишиной: дети разъехались на летние каникулы, пожилые люди оккупировали скамейки, а я проводила вечера в парке, наслаждаясь запахом свежескошенной травы и ночных цветов.
Мой личный календарь перестал отмечать праздники, фиксируя лишь маленькие победы над собой. Сегодня я смогла сдержаться и не сорваться на грубого продавца, завтра — написала пару новых стихотворений, послезавтра — купила себе летнее платье, не спрашивая ни у кого разрешения.
Павел оставался где-то далеко, замкнутый в себе, словно статуя из мрамора: в его мире не находилось места для моих слов. Только футбол, редкие совместные ужины, ворчание свекрови и телепередачи о ремонте. Иногда меня это так ранило, что я убегала на балкон с книгой, чтобы побыть в одиночестве, чтобы не потерять себя в его молчании.
— Ты совсем отдалилась, — однажды сказал он, перебирая пальцы. — Словно не жена, а чужая.
Я хотела ответить: «А ты не думал, каково это — чувствовать себя так с тобой?» — но вдруг ощутила спокойствие.
— Мы оба стали чужими, Павел. Просто раньше ты этого не замечал. А теперь я вижу.
