— А я, Ваня? Ты готов предать то, ради чего я, можно сказать, жила последние годы? Эти двадцать пять миллионов… Это же непостижимая сумма! У меня столько нет, даже если продать бизнес за бесценок. А если даже и за полную стоимость? Ты понимаешь, что будет потом? Долги останутся навсегда!
В этот момент чайник издал оглушительный свист; я машинально вскочила, выдернула шнур из розетки, и снова воцарилась тишина, лишь где-то в глубине сознания слышалось тяжёлое, мерное тиканье часов.
Что делать? Подчиниться, как покорная овца? Совершить ошибку и навсегда потерять своё имя, своё дело, ту веру, которую я с таким трудом собирала по крупицам?
Или уйти — гордо, достойно, чтобы не прослыть бесчувственной?
Тут я сжала руки, уставилась в окно: на стекле дрожали капли дождя. За ними начинался вечер, чужие заботы, чужие двадцать пять миллионов.
— Марфа, — голос свекрови звучал уже нетерпеливо, даже капризно, — или ты с нами, или…
Но она не договорила.
Я села, закрыла лицо руками и вдруг заговорила сама, глухо и медленно:
— Мне страшно. Вы все твердите, что я должна принять решение. Но может быть, кто-нибудь хоть раз спросит меня: каково мне продать свою жизнь ради вашей ошибки?.. Кто вообще дал вам эти двадцать пять миллионов? Кто позволил, кто не остановил? Почему теперь я — заложница вашей тревоги?
За окном окончательно стемнело.
— Давайте выпьем чаю, — неожиданно резко сказала я. — Заварка, кажется, ещё есть.
Кто-то грустно вздохнул. Ваня поднялся. Свекровь отвернулась к стене.
Я расставила чашки, достала сахар — всё делала машинально, как обычно, когда хотелось убежать.
В огромной тени за спиной маячило число — двадцать пять миллионов. Словно огромная, неподъёмная тяжесть перевешивала меня. *** Мы сидели вокруг грубо сколоченного стола, каждый словно в заточении на собственном островке отчуждения. Закипевший до исступления чайник затих, выпуская последние струйки пара в сгущавшийся кухонный полумрак. Я старалась не замечать дрожащих рук свекрови, потерянного выражения в глазах тестя и осунувшегося, словно съёжившегося от горя Вани, пока разливала чай по чашкам.
— Знаешь, Марфа, когда ты выходила замуж, — произнесла свекровь, отводя взгляд в сторону, — никто и представить себе не мог, что всё обернётся таким образом. Я сама — никогда бы не подумала… Всегда бережливость, всегда планирование. А тут — неожиданный удар судьбы: наслоение проблем, контрактные обязательства, предательство в сделке… И долг — двадцать пять миллионов. Как гром среди ясного неба!
Она вздохнула с таким видом, будто бросала в стакан с сахаром последнюю драгоценность из своих сокровищ.
— В те времена всё было совсем по-другому, — вставил тесть тихим голосом, — мы ведь старались помогать тебе с Ваней, как только могли… Возможно, не всегда самым лучшим образом. Но пойми, мы заботились не о собственной выгоде, а об интересах семьи.
Ваня что-то нервно теребил под столом, словно желая сквозь землю провалиться.
Я смотрела на них всех — одновременно близких и далёких.
