Он ушел в ту ночь. Просто собрал в сумку какие-то вещи и ушел, хлопнув дверью. Елена осталась одна в гулкой квартире. Она не плакала. Подошла к окну. Внизу горели огни ночного города, на Канавинском мосту двигались светящиеся точки машин. Она смотрела на этот привычный пейзаж и чувствовала себя так, словно видит его впервые.
Не было ни радости, ни триумфа. Была огромная, звенящая пустота. И в этой пустоте, как первый росток, пробивалось новое, незнакомое чувство. Чувство свободы. Пугающей, неизвестной, но своей.
На следующий день она начала собирать его вещи. Аккуратно, без злости. Складывала в коробки его рубашки, свитера, инструменты, которые он хранил на балконе. С каждой вещью уходила часть прошлого. Вот его любимая удочка. Сколько раз она ждала его с рыбалки, чтобы приготовить уху из этих несчастных окуньков… Вот стопка журналов «За рулем». Он мог часами их перечитывать… Наткнулась на их свадебный альбом. Открыла. Молоденькие, счастливые, они смотрели с пожелтевших фотографий. Она провела пальцем по его лицу на снимке. Прости, Дима. Я правда не хотела делать тебе больно. Я просто хотела жить.
Она закрыла альбом и положила его в коробку к остальным вещам.
Через неделю он приехал за коробками. Был трезвый, осунувшийся, постаревший. Они почти не разговаривали. Он молча грузил коробки в машину своего друга. Когда все было кончено, он постоял на пороге.
— Подаю на развод. И на раздел имущества, — сказал он глухо, не глядя на нее. — Квартира пополам. По закону.
— Хорошо, — так же тихо ответила она.
Он ждал, что она начнет возражать, умолять. Но она молчала.
— Я бы все простил, Лена. Все.
Он еще раз посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором уже не было ни гнева, ни любви. Только непонимание. Потом повернулся и ушел.
Елена закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Она осталась одна. Впереди были суды, размен квартиры, одиночество. Цена за ту неделю в Италии оказалась непомерно высокой. Но, стоя посреди своей опустевшей квартиры, она достала из коробки одну-единственную фотографию — ту, где она улыбалась на фоне холмов Тосканы, — и вдруг поняла, что готова заплатить эту цену. Потому что впервые в жизни она купила не вещь, не услугу, не практичную необходимость. Она купила себе себя. И эта покупка была бесценной.
