Этот короткий диалог стал точкой невозврата. Он понял, что она не раскаивается. Ни капли. А она поняла, что он никогда не сможет посмотреть на эту ситуацию ее глазами. Для него это всегда будет лишь вопрос денег и нарушенных планов. Для нее — вопрос обретенной души.
Напряжение достигло своего пика в субботу. Дмитрий с утра ходил мрачнее тучи. Потом он оделся и, бросив на ходу «Я на дачу», ушел. Елена почувствовала облегчение. Тишина. Благословенная тишина, не нарушаемая его тяжелыми шагами и вздохами. Она включила Вивальди, заварила себе травяной чай и села у окна, выходившего на Оку. Река несла свои воды медленно, величественно. Где-то там, далеко, она сливалась с Волгой. Две реки становились одной. А они с Димой, прожив жизнь как две реки, текшие вроде бы в одном русле, вдруг поняли, что текут в разные стороны.
Он вернулся к вечеру, злой и уставший. И пьяный. Не сильно, но достаточно, чтобы сбросить с себя маску сдержанности.
— Я там был, — сказал он с порога, не раздеваясь. — Сосед, Михалыч, баню новую поставил. Зовет париться. А я что ему скажу? Что у меня жена все деньги на финтифлюшки заграничные спустила, и мне теперь не до бани, а крышу латать нечем? Что я ему скажу, а, Лена?
Он подошел к ней вплотную. От него пахло перегаром и какой-то дачной сыростью.
— Я думал, ты одумаешься. Ждал. Неделю ждал! Думал, поймешь, что натворила, попросишь прощения. Мы бы вместе все решили, выкарабкались бы. Я мужик, я бы что-нибудь придумал. Я… я готов был тебя простить!
Он произнес это громко, с надрывом. Это был его последний, главный козырь. Карта, которая должна была побить все. Он предлагал ей свое великодушие. Он, оскорбленный, обманутый муж, готов был снизойти до нее, неразумной, и простить.
Елена смотрела ему прямо в глаза. В его покрасневшие, несчастные глаза. И впервые за все это время ей стало его жаль. Жаль, как жалеют что-то безвозвратно ушедшее, как старую, любимую, но безнадежно сломанную вещь.
— Нет, Дима, — сказала она очень тихо и отчетливо.
— Что «нет»? — не понял он.
— Не надо меня прощать. Я отказываюсь.
Он замер, словно налетел на невидимую стену. Его пьяная бравада схлынула, оставив на лице лишь недоумение.
— Как это… отказываешься?
— А вот так. Твое прощение — это клетка. Уютная, привычная, но клетка. Если я его приму, я соглашусь, что моя мечта — это преступление. Что я — виновата перед тобой. А я не виновата. Я виновата только перед собой — за то, что ждала так долго. Я не хочу, чтобы ты меня прощал. Я хочу, чтобы ты меня отпустил.
Он долго молчал, переваривая услышанное. Его мозг, привыкший к четким схемам и алгоритмам, не мог обработать эту информацию. В его системе координат не было опции «отказаться от прощения».
— Дура, — наконец выдохнул он. — Ты просто дура. Я хотел как лучше…
— Я знаю, — кивнула она. — Именно поэтому.
