Елена стояла в дверях комнаты. Ее стол стоял на своем месте. На нем лежали стопки тетрадей, стояла лампа под зеленым абажуром и маленькая вазочка с веточкой маттиолы с балкона.
— Нет, — спокойно сказала она.
— В смысле, нет? Я же просил.
— Я не буду разбирать свой стол. И твоя мама не будет здесь жить.
Он смотрел на нее несколько секунд, не веря своим ушам. Потом его лицо начало медленно наливаться краской.
— Ты… Ты что несешь? Ты в своем уме? Я кровать привез! Я с матерью договорился! Она завтра утром приезжает!
— Это твои проблемы, Дима. Ты договорился — ты и решай. Можешь отвезти кровать обратно.
— Да ты… — он задохнулся от ярости, подбирая слова. — Ты эгоистка! Бессердечная! Моя мать, старый, больной человек, будет на улице, а ты за свой стол трясешься?!
— Твоя мать не будет на улице. У нее есть своя двухкомнатная квартира. Продай ее, купи ей комнату или студию поменьше, а на оставшиеся деньги найми лучшую сиделку в городе. Или сними ей квартиру рядом с нами и ходи к ней каждый день. Вариантов много, если перестать считать меня бесплатной рабочей силой.
Он был так поражен этой логикой, этим спокойным тоном, что на мгновение опешил. Но потом ярость вернулась с новой силой.
— Я тебе ничего продавать не буду! Это квартира моих родителей! И я не собираюсь нанимать сиделок! Ты моя жена! Это твой долг. Ты обязана помочь.
Вот она. Ключевая фраза. Та, которую она ждала и боялась. «Ты обязана». Не «я тебя прошу», не «давай вместе подумаем», а «ты обязана». Как будто она давала присягу, а не выходила замуж по любви.
И в этот момент весь страх ушел. Осталась только звенящая, холодная пустота и ясность.
Елена посмотрела ему прямо в глаза, и впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, увидела в его взгляде не досаду или снисхождение, а растерянность. Он не узнавал ее.
Она слегка улыбнулась. Невесело, скорее горько.
— Нет, Дима. Ничего я тебе не обязана.
И с этой улыбкой она развернулась, прошла мимо него в комнату, оставив его стоять посреди прихожей, заваленной частями чужой больничной койки.
Он кричал ей что-то вслед, грозился, умолял, снова кричал. Она не слушала. Она подошла к шкафу и достала дорожную сумку. Руки не дрожали. Она действовала медленно, осознанно. Сложила в сумку пару смен белья, домашний халат, косметичку. Прошла к столу, взяла несколько самых дорогих ей книг — сборник Ахматовой, старый томик Паустовского. Потом подошла к балкону, аккуратно выкопала из ящика свою любимую фиалку с темным, почти черным бутоном и завернула горшочек в газету.
Дмитрий ворвался в комнату.
— Ты куда собралась?! Что ты творишь?!
— Я ухожу, — так же спокойно ответила она, застегивая сумку.
— Куда ты пойдешь?! Ночью?! Ты с ума сошла! Вернись, мы поговорим!
— Мы уже поговорили. Ты сказал, что я обязана. А я сказала «нет». На этом наш разговор закончен.
Она взяла сумку и пошла к выходу. Он пытался преградить ей дорогу, схватить за руку.
— Лена, одумайся! Ты рушишь семью! Из-за чего? Из-за своего каприза!
