«Мне жаль», — повторила я свою недавнюю фразу. Но на этот раз в ней не было слёз. Только твёрдость и бесконечная, горькая усталость. — «Но тебе придётся. Или не придётся. Это уже твой выбор».
Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. Словно перед ним сидел совершенно незнакомый человек. Потом он развернулся и молча вышел. В ту ночь мы спали в разных комнатах. Я не спала совсем. Я пошла на кухню и начала печь.
Суббота Дня города выдалась солнечной, прохладной, идеальной. Большая Покровская гудела, как растревоженный улей. Музыка, смех, толпы нарядных людей. Наш маленький павильон «Зерно и карамель» выглядел как пряничный домик. На прилавке, который мы украсили живыми цветами, возвышались пирамиды моих десертов. Я, в белоснежном фартуке и с платком, повязанным на голове, вместе с Дашей и ещё одной девочкой-продавщицей едва успевала обслуживать очередь.
Люди брали по несколько пирожных, пробовали, тут же возвращались за добавкой, спрашивали, где нас можно найти в обычные дни. Мужчина в дорогом пальто, попробовав мой медовик, подозвал меня и серьёзно сказал: «Девушка, это лучший медовик, который я ел со времён своей бабушки. А она была богиней». И я, пятидесятидвухлетняя «девушка», покраснела от удовольствия, как школьница.
Я забыла про усталость, про бессонные ночи, про боль в спине. Я работала на чистом адреналине и ощущении небывалого триумфа. Телефон в кармане вибрировал несколько раз — звонили Николай, потом Оля. Я не отвечала. Я не могла. Я была в другом измерении, в центре своей собственной, новой вселенной, и не было ничего важнее улыбок людей, пробующих мои сладости.
К вечеру мы распродали всё. Подчистую. Даша обняла меня и сунула в руку пухлый конверт.
«Это ваше, Елена Андреевна. Бонус. Вы сегодня наш герой».
В конверте были деньги. Настоящие, хрустящие купюры. Гораздо больше, чем я когда-либо зарабатывала. Но дело было не в сумме. Дело было в этом конверте. В его весомости в моей руке. Это был физический, осязаемый результат моего труда, моей смелости, моих бессонных ночей. Я стояла посреди шумной, праздничной улицы, держала этот конверт, и чувствовала себя абсолютно, безгранично счастливой.
Домой я добралась за полночь. Улица была тихой, в окнах горел свет. Я открыла дверь своим ключом и вошла. Квартира встретила меня непривычной тишиной. Ни звука телевизора, ни шагов. Я прошла на кухню. Николай сидел за столом, в том же свитере, и смотрел в тёмное окно. На столе перед ним стояла тарелка с остывшим ужином. Он не притронулся к еде.
Он медленно повернул голову, когда я вошла. Я ожидала чего угодно: гнева, упрёков, ледяного молчания. Но я увидела только безмерную усталость. Он посмотрел на меня — на мои растрёпанные волосы, на муку, оставшуюся на щеке, на мои горящие глаза. Он смотрел долго, изучающе.
«Устала?» — спросил он тихо.
Я кивнула. Сил говорить не было.
Я села напротив. Положила на стол конверт. Он скользнул по нему взглядом и снова посмотрел на меня.
