— Собираю твои вещи, — без эмоций ответила она, аккуратно сворачивая его джемпер. — Я подаю на развод. Эту квартиру мы будем делить через суд, как положено по закону. А пока… ты можешь пожить у мамы. Ей как раз нужна твоя забота. И там тебя никто не будет ущемлять в правах.
Он стоял и смотрел на нее, и в его глазах был не гнев, а полное, тотальное непонимание. Он так и не понял, что произошло. Не понял, в какой момент его тихая, покладистая Лена превратилась в эту холодную, решительную женщину.
Через час он ушел, унося две сумки и полное недоумение. Дверь за ним захлопнулась, и в квартире наступила тишина. Оглушительная, непривычная. Елена села на диван. Она не плакала. Внутри была звенящая пустота, но сквозь нее уже пробивался тоненький росток нового, забытого чувства — облегчения.
На следующий день она поехала на дачу. Одна. Открыла калитку, прошла по дорожке, села в то самое плетеное кресло на веранде. Солнце точно так же рисовало узоры на полу. Пахло цветами и травой. И тишина… Благословенная, густая, абсолютная тишина.
Она сидела долго, глядя на свой сад, на свой дом. Да, впереди был развод, раздел имущества. Игорь, подстрекаемый матерью, конечно, отсудит свою половину квартиры. Придется размениваться, искать новое жилье. Будет трудно. Но, глядя на свои руки, лежащие на подлокотниках кресла, на свои любимые горшки с геранью на подоконнике, Елена впервые за много лет почувствовала себя не «приживалкой», не «женой Игоря», не «снохой Галины Петровны».
Она почувствовала себя хозяйкой. Не только этого дома и этого клочка земли. А всей своей жизни. И эта цена была ей по силам.
