— Лена, ты чего? Это же моя мама, мой брат. Родные люди. Что ты как чужая? Они же не на месяц к нам в квартиру просятся. Дача большая, места всем хватит.
— Дело не в месте! — она чувствовала, как подкатывают слезы обиды. — Дело в том, что меня никто не спросил! Ваша мама просто пришла и объявила, что это теперь «общая» территория. А ты… ты просто сидел и кивал!
— А что я должен был сделать? Скандал с матерью устроить? Лен, ты же знаешь, у нее сердце больное. Начнешь спорить, ей плохо станет. Давай не будем из-за ерунды ссориться. Все, тема закрыта.
Он снова уткнулся в свой планшет, воздвигая между ними невидимую стену. Елена осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя униженной и совершенно одинокой. «Ерунда». Ее мечта, ее труд, ее сокровенное место — это была «ерунда».
Следующие несколько дней превратились в ад. Галина Петровна звонила ежедневно, раздавая указания.
— Леночка, ты ключи-то вторые сделай, пусть у меня будут, чтобы тебя не дергать каждый раз. И посмотри, там постельного белья хватит на четверых? А то Оленька у меня брезгливая, на чужом спать не будет. И сковородку большую надо купить, на такую ораву не наготовишься.
Елена механически отвечала «хорошо», «посмотрю», «куплю», а после каждого звонка долго сидела, глядя в одну точку. Она чувствовала, как ее медленно, но верно вытесняют из ее же собственного пространства. Дача, еще не успев стать ее убежищем, уже превращалась в источник стресса и обязательств.
Спасение пришло в лице Марины, соседки с пятого этажа. Шумная, энергичная женщина, лет десять назад пережившая громкий развод и с тех пор жившая по принципу «я у себя одна». Они столкнулись у подъезда, когда Елена возвращалась из магазина с тяжелыми сумками.
— Ленка, ты чего такая серая? На тебе лица нет, — без обиняков заявила Марина, забирая у нее одну из сумок.
И Елена, сама от себя не ожидая, разговорилась. Она выложила все: и про ремонт, и про «общую дачу», и про звонки свекрови, и про молчание Игоря. Марина слушала молча, только желваки на ее скулах перекатывались. Когда они поднялись на этаж, она поставила сумку у Елениной двери и вперилась в нее взглядом.
— Так, подруга. Значит, слушай меня сюда. Ты кто по жизни? Терпила? Ты впахивала, чтобы твоя свекровь со всей своей капеллой там шашлыки жарила и командовала? Какая, к черту, «общая»? Документы на кого?
— На меня… От родителей дарственная, — тихо ответила Елена.
— Вот! — Марина победно ткнула пальцем в воздух. — Это твое! Личное! И точка! А муж твой — просто маменькин сынок, уж извини. Боится слово поперек сказать. И пока ты сама рот не откроешь и свои границы не обозначишь, они так и будут по тебе ездить. Всей семьей. По очереди.
Разговор с Мариной подействовал как ушат холодной воды. Она впервые посмотрела на ситуацию не как на досадное семейное недоразумение, а как на прямое посягательство на ее личность. Вечером она набрала номер свекрови. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.
