Галина Петровна не звонила три недели. Потом прислала короткое сообщение: «Буду на даче у сестры. Если нужна буду — звоните». Это было похоже на перемирие. Хрупкое, условное, но всё же.
А ещё через два месяца Татьяна показала Павлу тест с двумя полосками. Он смотрел на него, не веря глазам, а потом подхватил жену на руки и закружил по квартире.
— Надо маме сказать, — выдохнул он, поставив Татьяну на пол.
— Надо, — согласилась она. — Но, Паш, помни…
— Помню. Наша семья, наши правила, наш ребёнок. Никакого контроля. Галина Петровна, узнав о внуке, неожиданно смягчилась. Она не извинилась — это было не в её характере. Но перестала давить, требовать, манипулировать. Может, поняла, что чуть не потеряла сына. А может, просто переключилась на роль бабушки, которая оказалась ей больше по душе, чем роль вечного контролёра.
Когда родился маленький Мирослав, Галина Петровна пришла в роддом с огромным букетом и тихо сказала Татьяне:
— Спасибо. За внука. И за то, что не дала Пашке совершить глупость с квартирой.
Это было максимумом, на который она была способна. Но Татьяне хватило. Они никогда не станут подругами, но смогут сосуществовать. Ради семьи. Ради Мирослава. Ради того хрупкого мира, который с таким трудом удалось выстроить.
Квартира осталась их крепостью. Галина Петровна приходила в гости, нянчилась с внуком, но больше не пыталась диктовать правила. А Татьяна научилась главному — защищать свою территорию, свою семью, своё право на собственную жизнь. И Павел был рядом. Не маменькин сынок, а муж, отец, глава их маленькой, но крепкой семьи.
История их конфликта стала семейной легендой, которую пересказывали с юмором. «Помнишь, как мама хотела купить салон красоты?» — смеялся Павел. «А помнишь, как ты порвала договор?» — вторила Татьяна. Галина Петровна в такие моменты поджимала губы, но в глазах появлялись смешинки. Она так и не открыла салон красоты, зато стала прекрасной бабушкой. Может, это и было её истинным призванием.
