А радиация… Да что радиация? Кто ее видел, эту самую радиацию? Вон Верка с сыном живут, коза однако же, да огородик… И ничего… Мальчишка так даже и румяный вечно, словно с мороза…
Анатолий, крепкий, мускулистый подросток, подпорченный горбом, хоть и небольшим, а все ж таки заметным, тщательно вымыл руки возле колодца, поливая себе с ведра и промокнув их о собственную рубаху, с затаенным любопытством посмотрел в полутемную, сыроватую, четырехугольную яму, вырытую им посреди огородика. По стенкам ее, с зеркально-глинистыми срезами от лопаты, тонкими змейками сочилась верховодка… Небольшой, аккуратно сколоченный крест полулежал на куче вынутой земли, исходил желтыми, янтарными слезами.
Крест Анатолий срубил из высокой, с отломанной верхушкой голубой ели, растущей возле развалин бывшего «Дома Культуры». От запаха свежей земли и еловой живицы, у паренька кружилось в голове, подводило живот, словно от голода…
Сбросив обувь в сенях, он вошел в комнату и, покачиваясь с носка на пятку, постоял возле самодельной книжной полки, подвешенной в углу, рядом с окном.
Библиотека для деревни была довольно большой, но совершенно несуразной по составу.
Толстенная библия дореволюционного издания, соседствовала с потертым и замасленный справочником по ремонту и эксплуатации гусеничного трактора «Т№ 130», а рассказы советских писателей о Ленине, опирались о пухленький томик Эмиля Золя.
Выудив из книг, любовно перечитал и убрал в карман лежавшую до поры хвалебную справку— характеристику, выданную ему, Анатолию Моховому, от председателя соседнего колхоза, которому он между делом за эту зиму отремонтировал и отрегулировал всю уборочную технику, ржавеющую бы до этого, по устоявшимся обычаям до самого последнего дня, до весны…
Обмыв в последний раз остывшее, усохшее за годы болезни тело своей матери, Верки, уснувшей навсегда два дня назад, он завернул ее в чистую простыню и, перебросив через плечо, вышел во двор.
Дождь тут же промочил полупрозрачную, ветхую ткань и пока Анатолий не забросал могилу землей, у него перед глазами водяными знаками маячили темно— рыжие ее волосы и блекло-багровые соски высохших грудей. Установив крест, он запер дверь на замок и, не оглядываясь, пошел прочь, в сторону Сибирского тракта, ведущего в большой город.
Дождь шлепал и шлепал крупными тяжелыми каплями по блестяще-черному асфальту, шумом своим, заглушая не то стон, не то клятву осиротевшего Толика:
— Я обязательно вернусь к тебе, мама…
Начальник отдела кадров, желчный худощавый старик, приехавший в этот город вместе с эвакуированной во время войны из Ленинграда техникой, да так и оставшийся здесь, недоуменно, раз за разом перечитывал предоставленную Анатолием характеристику:
— Слушайте, товарищ Моховой, я что-то никак не пойму…— он раздраженно загасил беломорину с измусоленным мундштуком.
— А где остальные документы: паспорт, свидетельство об образовании, выписка из домовой книги… Где? Где все это?
