— Она опять рвала мои гвоздики, маленькая зараза! И вставляла их в волосы! Засранка!
Голос бабушки, визгливый и звенящий, разносился по всему дому. Ёлка съежилась под столом, поджав колени к груди, покусывая нижнюю губу.
— Дрянная девчонка! — бабушка не на шутку разозлилась. — Сделала дело и затихла мышью! — громкие шаги сотрясали половицы ступеней. — А ну, выбирайся из своей норы! Задам тебе сейчас! Мало тебя отец порет, мало!
Ёлка попробовала хихикнуть, но не получилось ничего, кроме тихого писка.
— Мышь! Точно! Серая мышь! Только попробуй еще раз тронуть мои гвоздики, пакостница!
И чего бабушка привязалась к этим гвоздикам! В этот раз у Ёлки даже получилось фыркнуть от возмущения, как у Бенгальского, любимого коня из отцовской конюшни. Еще есть Сирая, убогая — так бабушка её называет. И Власый, здоровый и крепкий, словно гора — это тоже бабушкины слова.
— Вот ты где! — худощавые ноги с выпуклыми синими змейками вен в теплых тапочках застыли прямо перед столом.
Пока Ёлка мысленно перечисляла всех обитателей конюшни, бабушка успела найти её. Как случалось всегда.
— Выходи, противная душегубка! — голос уже не звенел, напротив, стал сиплым и старческим, каким и положено быть в таком возрасте.
— Баб Ань, а сколько тебе лет? — спросила девочка, выглянув.
— Столько не живут, будь уверена! — уперев костлявые руки в не менее костлявые бока, пожилая женщина впилась взглядом, от которого у Ёлки всегда пробегал табун мурашек.
— Ага, сто! А ну, вылазь! Сейчас я тебе устрою! — бабушка вцепилась в копну волос, из которых тут же выпали ярко-красные цветы, и вытащила девочку из укрытия.
— Больно же, баб Ань! Не тяни так!
— Матери на тебя нет! — закричала женщина, тут же замолкнув.
Часы громко заголосили, а маленькая деревянная фигурка кукушки принялась то выскакивать, то вновь прятаться за створками маленького домика.
— Полоумная птица, — сказала бабушка, взглянув на большие и старые, как и она сама, часы. — Иди, суп ешь, — вздохнув, вышла из комнаты. — И не смей разлить на стол! — сурово добавила уже в коридоре.
Суп бабушка варила вкусный: из домашней куры и самодельной лапши. Он всегда получался жирным и сочным, с блестящими кругами — маленькими и большими — плавающими неспешно сверху, по жиже.
— Не ковыряйся, ешь всё подряд, — сказала женщина, проходя мимо девочки, которая вылавливала куски картофеля. — Вечно у тебя не как у людей!
— Не ругайся, баб Ань, — прошептала Ёлка.
— А по-другому как?! — бабушка развернулась, уперев руки в бока, и крепко сжала тонкие губы так, что они превратились в ниточку.
— Никак, — вздохнула девочка, отправив в рот полную ложку, наполненную всем подряд, как и наказывала бабушка.
— Никак! Жалела я твою мать, жалела! А толку? Вырастила кукушку! Фьють — и след простыл!
— Ага, в часах! Тьфу ты! — бабушка плюнула куда-то в сторону и, громко топая, вышла из кухни.
