— Ой, тёть Галь, ну что вы как маленькая? — Ирина закатила глаза. — Бабушки уже два года как нет. Чего вещи хранить? Это нездоровая привязанность.
Я молчала. Смотрела в тарелку, где остывали недоеденные макароны, и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, злое. Но промолчала. Встала, отнесла посуду в раковину.
— Спасибо за ужин, — сказала и ушла к себе.
За спиной Алексей что-то буркнул про старческие причуды. Ирина зашикала на него, но как-то вяло, для вида. А я сидела в своей комнате на кровати и впервые подумала: а что, если Тамара Ивановна права?
Почтовый ящик проверяла редко — одни рекламки да квитанции. Но в то утро почему-то решила заглянуть. Среди обычной макулатуры белел официальный конверт.
Уведомление из паспортного стола. Дрожащими пальцами развернула бумагу, пробежала глазами… Временная регистрация. Ирина, Алексей и Софья. По моему адресу. Сроком на год.
Ноги подкосились. Прислонилась к стене в подъезде, пытаясь отдышаться. Как? Когда? Без моего ведома?
Поднялась домой как в тумане. Ирина на кухне кормила Соню завтраком, напевала что-то весёлое.
— Ирина, — голос сорвался, пришлось откашляться. — Что это?
Показала бумагу. Племянница глянула мельком, пожала плечами.
— А, это… Ну да, оформили регистрацию. Для садика нужно, без прописки не берут. Да и вообще, без регистрации никуда. Временная же, тёть Галь, не переживайте.
— Но… на год? И без моего согласия?
— Ой, да ладно вам! — Ирина отмахнулась. — Какое согласие? Вы же разрешили пожить. А регистрация — это формальность. Подумаешь, бумажка.
Бумажка. Я смотрела на неё и понимала: всё. Теперь их отсюда не выгнать. По закону имеют право жить. И что-то подсказывало: год — это только начало.
Руки тряслись, когда убирала уведомление в карман халата. В голове стучало: предали, обманули, предали, обманули… А Ирина уже щебетала про то, что надо бы ремонт в ванной сделать, плитка старая совсем.
Я вышла из кухни, не сказав ни слова. Зашла к маме в комнату, села на её кровать. Погладила покрывало — мама сама вязала, два месяца над ним сидела. На стене фотографии: вот мы с ней на даче, вот папа молодой, вот сестра с маленькой Ириной…
И вдруг поняла: если сейчас не остановлю, потеряю всё. Дом, память, себя саму. Стану приживалкой в собственной квартире. Они уже планируют ремонты, делят комнаты… А я? Что же я?
Набирала Мишкин номер трясущимися пальцами. В Германии сейчас день, должен быть на работе, но мне было всё равно. Нужно было выговориться, услышать родной голос.
— Мам? Что случилось? — сразу насторожился он.
И я прорвалась. Рассказала всё: про Ирину с семьёй, про регистрацию, про кладовку, в которую меня хотят переселить. Говорила и плакала, плакала и говорила. Слова лились потоком, перебивая друг друга.
— Стоп, мам, погоди, — оборвал меня Миша. — Они что, серьёзно регистрацию без тебя оформили?
— Да! И на год! А говорили — месяц поживём!
Молчание в трубке. Слышно было, как сын дышит, обдумывает.
